Снежная Баба, как мне плохо без тебя… Но я верю, что мы еще встретимся. Может быть, совсем скоро.

Думаю о Снежной Бабе – и мне немного легче, внутри и снаружи не так жжет. Икота снова внизу живота, значит, скоро начнется. Главное, чтобы вышла целиком. Сейчас она уже выросла. Будет больнее, это уже не икра, не лягушка. Пушистый комочек, маленький чертик с когтистыми лапками. Но прыгает икота во мне, будто все еще лягушка. Кожа натягивается. И так уже вся в растяжках я.

– Теперь, Тоня, тужься, будто ребенка выталкиваешь.

Это уже Тая говорит.

Я тужусь, но икота все еще внизу живота, воспалилось все рядом с ней. Боль по телу расползается. Острее чувствую запах мяты, прихожу в себя и снова начинаю тужиться. Аля берет меня за руку и сжимает мои хрупкие косточки. Они могут треснуть, но я понимаю, что это нужно и мне, и ей, поэтому руку не отнимаю. Тая стоит у моих ног и смотрит хмуро. Она в перчатках, в которых работает на огороде. Ждет, чтобы икоту схватить и кинуть в печь, да только сил у меня теперь гораздо меньше, чем когда я была молодая, когда в тот раз икоту из себя выдавливала. Боюсь, уже не смогу, но продолжаю.

Тая давит мне на живот. Я кричу. Аля с Таей тоже что-то громко говорят. Удивляюсь, откуда во мне столько криков и слез, думала, уже все выкричала и выплакала за свою жизнь. Крики так и шлепаются на пол. Аля с ногами забралась на полку ко мне, Тая раздвигает мне ноги шире, продолжает давить на живот.

Дают мне передохнуть. Потом снова поят блевотной травой. Меня тошнит, на этот раз таз подставить забывают. Рвота попадает Але на колени, она сидит у моей головы и распутывает мои волосы прямо в мятной воде. Думаю, ей страшно, думаю, Тая сказала, что дальше будет справляться сама.

Начинает кричать уже икота во мне. Покричала, покричала, а потом заговорила. Да такое, что лучше бы кричала как можно громче, чем такое говорить.

– Эт-то ведь сы-ын ее дом тво-ой спалил, – слышу я, как икота к Тае обращается.

Тая меняется, глаза опускаются. Руки Али замирают, пальцы запутались в моих волосах. Не может икота напоследок не напакостить. Но это значит, все получится, чувствует, что ей надо уходить.

Я тужусь, собирая все свое горе, всю свою злость внутри живота, стараюсь от них освободиться. Ощущаю, как икота выходит, ощущаю ее шерсть, какие-то колючки. Боль нестерпимая, снова ору, дергаюсь, Аля тянет за волосы, что череп хрустит, наверное, с корнем несколько прядей выдрала мне случайно. А потом сразу легко, я превращаюсь в тряпичную куклу, обмякаю на полке, пока Тая суетится, пытается поймать икоту своими перчатками для огорода. Слышу писк икоты, скрип печной дверцы, меня обдает жаром. Значит, удалось икоту поймать и в печь затолкать. Теперь горит она там, ни для Али, ни для Таи не опасная.

Я хватаю ртом воздух, будто тону. Аля дышит так же тяжело. Таю не слышно. Потом никого не слышно, видимо, я сознание потеряла.

Снова чувствую, как лежу на деревянных досках, чувствую их жесткость своими костями. Теперь уже они прохладные, а на голове мокрая тряпка лежит, пропитанная водой с мятой. От мяты уже и меня тошнит, но все равно полегче. Дверь в баню они, видимо, открыли, потому что стало не так жарко, вокруг витает легкий свежий воздух. Вечер наступил уже, наверное. Или это Снежная Баба пришла и обняла меня. Я ведь для нее все еще маленькая девочка.

Мне интересно, как там Аля, но поднять голову нет сил, поэтому я даже не знаю, одна я здесь осталась или они все еще со мной. Как сил наберусь, пойду домой. Надеюсь еще на то, что Тая принесет мне поесть. Пряник хочу, но он тоже с мятой, долго теперь не смогу есть свои любимые пряники. Да и незачем теперь мне их есть, икота ведь ушла.

Ничего не болит. Или болит все, пока не понимаю. Раньше я твердо знала: где болит, там и икота сидит. Сейчас вроде бы нет никого во мне. Понять, где болит, не получается, значит, мне лучше.

Будто слышу плач. Кто-то шуршит одеждой в предбаннике. Я поднимаю руки, чтобы убрать тряпку со лба. Голове прохладно и легко. Я прикасаюсь к ней, но не могу найти своих волос. Тая, что ли, срезала? Я лихорадочно щупаю мокрый пушок, который остался от гнезда. Хищники все-таки разорили его. Понимаю, Тая хотела как лучше. Но она не знает, что волосы обрезать мне нельзя. Не знает, что горе мы накликали, и ждать нам теперь беды страшней, чем буря.

Глава 22

Глава 22

Аля

После ритуала я проспала почти весь день. Я так устала, будто в самом деле во мне была магическая сила, которую Антонина вычерпала ушатами. Бабушка Тая приготовила для меня молочный рисовый суп, а еще редьку, тоже с молоком, от которой меня чуть не стошнило. Но бабушка Тая велела есть, чтобы восстановиться.

Я слышала, как приходил Матвей, мы должны были ехать в Карпогоры репетировать танец. Бабушка Тая сказала ему, что я приболела и сплю, отправила его на репетицию одного. А я не спала и слышала весь разговор. Матвей не хотел ехать без меня, но бабушка Тая настояла и велела приходить завтра после обеда.

На следующий день я и правда воспряла духом и встала. Бабушка Тая отправилась в магазин, она хотела приготовить какой-то блинчатый пирог. А я побежала к Антонине, хотела узнать, как она. Я думала, если я вся иссякла, то что с Антониной, для которой обряд был настоящей адской мукой.

Я громко постучала и вошла, Антонина уже спешила мне навстречу. На голове у нее был повязан платок, и я вспомнила, как бабушка Тая состригла ей все волосы, как и мне неделю назад. Вспомнила, какие спутанные они были, что у меня, что у Антонины, как мои пальцы застревали в прядях ее белых волос, словно мухи в паутине, когда я гладила ее по голове, пытаясь успокоить, как ребенка. Вспомнила, какое горячее было тело Антонины, будто оно впитало в себя все тепло, отведенное северному лету, и значит, лето скоро у нас закончится. Вспомнила, какая она была худая и вытянутая, дрожала мелкой дрожью, будто крылья стрекозы.

– Аля, рада тебя видеть, – сказала Антонина самым обычным голосом, не тем надтреснутым, писклявым, а своим, хоть и немного усталым, осипшим. Наверное, связки измаялись столько лет работать сразу на два разных голоса.

– Я тоже рада вас видеть. Хотела узнать, как вы, – ответила я, все еще стоя в коридоре.

– Я ждала тебя. Спасибо хотела тебе сказать. Облегчила ты мне и душу, и тело. Икота для меня была, что отекшее вымя для коровы. Когда на такое вымя пальцем надавишь – след останется. И на моем теле столько следов, что мне ведь дышать и просто жить больно было. Но теперь следы проходят… – Антонина погладила свой живот, как гладят живот беременные женщины. – Ты проходи, присаживайся за стол, я ведь прибралась даже. Вчера столько сил было, куда потратить не знала.

Я вошла и оглядела кухню. Пахло полевыми цветами, которые Антонина поставила в вазу на обеденном столе, я не увидела ни рыбьей головы, ни полотенца, ни бутылок, ни немытой посуды. Скатерть чистая, даже на новую липкую ленту еще не села ни одна муха. Часы тикали – прежде замершая жизнь в этом доме снова начала свой ход. Это было невероятно. И кажется, сделала все это – я.

– Думаете, помогло? – я села рядом с Антониной за стол.

– Помогло, а как же! Но Тая без тебя не сумела бы. Я должница твоя теперь. Если надо, чем помочь, помогу, только скажи.

– Что вы, мне не надо ничего. Я только хотела спросить вас про тот пожар. Когда сгорел дом бабушки Таи. Вы сказали… Или это икота сказала, что пожар устроил Алексей?

– Ох… Да, Леша устроил тот пожар.

– Почему?

Антонина огляделась в поисках ответов.

– Может, хочешь чаю?

– Нет, спасибо. Скоро бабушка из магазина придет, мне надо будет домой. Алексей так и не вернулся?

Антонина все-таки встала и захлопотала на кухне, поставила чайник.

– Нет, не видела я его… Но такое уже бывало, уходил он надолго. Я не ищу его, сам вернется, когда нужда прижмет. Деньги кончатся или в историю какую попадет.

– Про тот пожар. Вы ответите?

Чайник зашумел, Антонина открыла шкаф, достала сахарницу, вазочку с пряниками, полезла за ложками.

– Верочка от него забеременела, а Тая помогла избавиться от ребенка. Леша разозлился, вот и решил так Таю проучить. Впредь чтобы не лезла.

– А ребенок точно от вашего сына был?

– Тая на Егора грешила. Но мне Леша сказал, что от него.

– Понятно…

Я закрыла глаза и вспомнила, как смотрела на меня Вера Павловна в мой первый день на Пинеге.

– Аля, ты хорошая девочка. Спасибо папе твоему за тебя. Думаю, это лучшее, что он сделал в своей жизни и очень бы тобой сейчас гордился. Ты ведь мне правда помогла.

Она накрыла стол, поставила передо мной чашку с блюдцем.

– Давай поухаживаю за тобой, – Антонина отлила немного чая из моей чашки в блюдце. В нем закружились черные чаинки, похожие на муравьев. – Так быстрее остынет. Пей.

– Антонина, как думаете… В буре я виновата? Я ведь и правда ходила в тот лес.

Дряблые щеки Антонины опали, она перестала улыбаться, посмотрела куда-то в сторону, заерзала.

– Не знаю, что тебе и сказать-то. Может быть, а может и нет, кто его теперь знает.

– Человек погиб.

– Это да…

– Я помочь хочу его найти.

– Может, у Таи есть заговор какой? Раньше она ведь читала что-то, когда человека теряли в лесу.

– Может, – сказала я, вспомнив о бабушкиной тетради. И как я раньше сама не догадалась. Если получилось с Антониной, значит, получится и с пропавшим в лесу.