Только один человек отвергает на экране деньги. Это Чарли Чаплин. Все же первую любовь публики он приобрел «Погоней за золотом», в которой, по обычной схеме, он по счастливой случайности приобретает огромное богатство. В дальнейших фильмах, особенно в замечательном «Цирке», он пытается показать, что можно жить одиноким бедняком и что в этом именно заключается истинная свобода. Но, отказываясь от денег, он должен отказаться и от любви, от славы, от всех житейских удовлетворений: должен отдать любимую девушку другому и уйти одиноко куда-то в неизвестную даль. Доказывать, что, отказавшись от погони за реальными благами, можно счастливо жить обычной жизнью среди людей, Чаплин не может. Он знает, что никто из зрителей ему не поверит. Он берет на себя роль «блаженного», юродивого, которого все любят и ценят, но которому стараются не подражать. Образ его – современное воплощение Пьеро – проходит благородной поэтической тенью, напоминая о других человеческих возможностях, чем те, которые подсказывает беспощадная борьба за существование.

Франция, в которой эта борьба острее и усталость сильнее, установила закон счастливого конца. Достаточно своих забот и неприятностей, чтобы еще уходить из кинематографа с беспокойством о Жане, который не сумел предотвратить самоубийства Мадлен. Нет, он должен все предотвратить и устроить, а почтальон тем временем принесет крупный чек из банка, лучше всего из английского. Если в любви встречаются трое, то лишнего надо случайно убить. Так, убийством Марка разрешается на экране история Тристана и Изольды, которых счастливо венчают.

В побежденной Германии, в которой надо закалять волю для будущих испытаний – и, может быть, для реванша, – допустим печальный конец.

В Англии фильм унаследовал некоторые традиции благонамеренных романов. Недавняя драма «Такова жизнь», в которой женившийся школьник после развода возвращается в колледж и снова играет в мяч, побивает рекорд наивной нелепости.

Любопытно, что в Америке Гарольд Ллойд передает в упрощенном виде модную «христианскую науку» – позитивную теорию доброты[283].

Как рентгеновский снимок отражает тайные дефекты органов, так движущиеся тени кинематографа раскрывают, помимо своего желания, тайные страдания и стремления зрителей и могли бы служить интересным источником для изучения психологии городских масс[284].

«Говорящие фильмы» грозят поколебать этот установившийся мирок тем и героев. Они вновь возрождают мечту о «записывании театра», о распространении художественных образцов, о создании нового искусства.