А значит, сражаться с нез-перс, если до этого дойдет, все-таки выпадало Гиббону. То, как он показал себя во время кампании на Литтл-Бигхорн, доверия не внушало, но теперь у пятидесятилетнего полковника открылось второе дыхание. 28 июля он выступил из Форт-Шоу с 17 офицерами и 146 рядовыми своего 7-го пехотного полка. Базовый отряд Гиббона продвигался по долине Биттеррут так быстро, что к 7 августа оказался на расстоянии дневного перехода от противника. По дороге отряд пополнился 34 монтанскими добровольцами, не испытывавшими симпатий к нез-перс. Их Гиббон отдал под начало лейтенанта Джеймса Брэдли, но вечером 8 августа, просчитавшись в оценке расстояния до индейского лагеря, едва не потерял своего надежного младшего офицера вместе с добровольцами и ротой ехавших верхом пехотинцев. Крохотное подразделение Брэдли Гиббон отправил вперед отыскать и разогнать табун индейских коней, пообещав, что сразу же подтянется следом. К счастью для Брэдли, интуиция велела ему подождать и не выдвигаться вперед. Гиббон догнал его только к полуночи и сразу улегся спать под сосной. Два часа спустя воссоединившийся отряд снова начал движение.

Луна не показывалась, вокруг царила кромешная тьма – условия более чем подходящие, чтобы подкрасться к противнику. Однако темнота могла в два счета превратиться из союзницы в противницу. У подножия холма Гиббон наткнулся на табун – в испуге лошади заржали и принялись бить копытами, в лагере индейцев тут же залаяли собаки, и Гиббон на миг испугался, что сейчас их приближение раскроют. Однако лай стих, лошади успокоились, в лагере, уже смутно видневшемся в нескольких сотнях метров впереди, никаких признаков тревоги и переполоха не наблюдалось. Гиббон велел проводнику взять небольшой отряд и угнать табун, но проводник, всю жизнь проживший среди индейцев, убедил полковника, что нез-перс никогда не оставляют своих боевых коней пастись без охраны. Однако дело обстояло именно так: Зеркало пренебрег даже самыми примитивными мерами предосторожности[417].

Не найдя, чем еще занять себя до рассвета, Гиббон погрузился в размышление о нравственном аспекте предстоящей операции. Впоследствии он поведал об этом епископу Монтаны:

Только вообразите себе, зная, как никто, наш мирный настрой, что мы два часа сидели в ночной темноте, из которой доносился плач младенцев и разговоры их отцов и матерей, дожидаясь, чтобы начать бойню, которая в силу характера своего не позволила бы разбирать между правыми и виноватыми. У нас было предостаточно времени для раздумий, и я лично не мог отделаться от мысли, что эта навязанная нам бесчеловечная задача явилась порождением мошеннической и несправедливой системы, вынудившей этих бедняг занять враждебные позиции по отношению к белым[418].