Безусловно, я хотел бы не упускать из виду фигуру автора и, разумеется, считаю, что для интерпретации текстов надо пытаться установить, что могли иметь в виду их создатели. Однако я сделал все, что в моих силах, чтобы разграничить – хотя мне это, очевидно, не удалось – два разных вопроса, касающиеся намерений автора. Попытаюсь сделать это снова.

Один из них состоит в том, надо ли для понимания смысла текста концентрироваться в первую очередь на том, что намеревался сказать автор, а не на том, что можно извлечь из самого текста. Некоторые теоретики, в том числе Хирш, Юл и другие, отстаивают именно эту позицию. Они утверждают, что, говоря словами Хирша, понять «смысл текста» значит понять, «что сказано в тексте», а это, в свою очередь, требует от нас воссоздать, «что говорит автор» [Hirsch 1967: 12, 13] (см. также: [Juhl 1976]). Их тезис, как его подытоживает Хирш, заключается в том, что за «словесным значением» текста стоит «определяющая воля автора» и что именно ее интерпретатор и должен попытаться воссоздать [Hirsch 1967: 27][307].

Если верить моим критикам, я придерживаюсь как раз этой точки зрения. Однако, как уже показал Дженссен, я едва ли вообще касаюсь этого тезиса [Janssen 1985: 130–133], а если у меня и заходит о нем речь, то я большей частью поддерживаю антиинтенционалистскую позицию.

Я согласен, что, если в тексте говорится нечто, расходящееся с намерениями автора, мы тем не менее должны признать, что именно это сказано в тексте и что текст в таком случае приобретает иной смысл, нежели тот, который автор в него вкладывал[308]. Пожалуй, это не настолько проницательное замечание, чтобы настаивать на нем с такой горячностью, как это в последнее время модно. Однако если при рассмотрении – довольно близоруком – проблемы интерпретации текстов возникает такой вопрос, это замечание, конечно, остается в силе. Было бы поистине удивительно, если бы все смыслы, подтексты, коннотации и аллюзии, которые изобретательный исследователь может с полным основанием обнаружить в тексте, в свою очередь, до мельчайших подробностей отражали намерения автора. И было бы грубой ошибкой делать вывод, что если в тексте нам встретилась какая-то явно непреднамеренная деталь, то следует исключить ее из нашей интерпретации смысла текста.

Как я тщетно пытался объяснить в статье [Skinner 1988c], я хотел затронуть эту проблему лишь в той степени, в какой это требуется, чтобы отличить ее от другого вопроса, возникающего в связи с намерениями автора. Этот вопрос состоит в том, какой смысл автор вкладывал в свое высказывание и чего хотел добиться с его помощью (что бы при этом ни значило само высказывание). Если сформулировать эту мысль в используемой мной терминологии, можно сказать, что меня главным образом интересовал не смысл, а осуществление иллокутивных актов.