III

III

Теперь я обращаюсь к тем критикам, чьи сомнения касаются не моего подхода к анализу речевых актов как такового, а скорее моего предположения, что этот тип анализа может научить нас чему-то важному в плане интерпретации текстов.

Их критика по большей части удручающим образом оказалась основана на непонимании моих слов. Так, когда Фемиа обсуждает якобы занимаемую мной позицию [Femia 1988], у меня создается впечатление, что, за редким исключением, он оспаривает мнения, которые я никогда не пытался защищать. Мне показалось бы неуместным вновь возвращаться к этой теме, поэтому я особенно благодарен Дженссену, который своей недавней статьей о работе Покока и моей сделал это повторение ненужным [Janssen 1985][306]. Он великодушно избавил меня от неверных схематичных истолкований, предметом которых стали мои работы, и к тому же с завидной ясностью и убедительностью развернул аргументацию, придав ей новое направление.

Однако я не могу на этом откланяться. Мне кажется, даже среди наиболее внимательных и сочувствующих моей позиции участников этого сборника возникло некоторое недопонимание моих слов. Виной тому, конечно, мое собственное неумение объяснять. Поэтому я очень признателен за возможность объяснить, в чем именно это недопонимание проявилось, особенно с учетом того, что это поможет мне сформулировать свою точку зрения несколько иначе и, надеюсь, более четко.

Например, Миноуг видит в моем подходе лишь мистификацию. Я говорю о «дешифровке» высказываний, «как если бы существовал особый шифр, скрывающий их смысл от посторонних» [Minogue 1988: 188]. Миноуг, конечно, имеет право насмешливо отзываться о моем жаргоне. Но он не улавливает мою мысль, когда указывает, что высказывания вроде «Там очень тонкий лед» не нуждаются в расшифровке. Я никогда и не утверждал противоположного. Говоря о необходимости дешифровать смысл подобных эпизодов, я имею в виду необходимость установить, какой смысл говорящий мог вкладывать в свои слова. Была ли его фраза (смысл которой, разумеется, ясен) задумана как предупреждение, порицание, упрек, а может быть, всего лишь шутка или что-то другое? Даже в таком чрезмерно упрощенном случае ответ никогда не лежит на поверхности. А когда мы обращаемся к сколько-нибудь более сложным случаям, «дешифровка» едва ли покажется неудачным термином для обозначения операций, без проведения которых затруднительно понять смысл сказанного.

За недоумением Миноуга я, к ужасу своему, вижу намного более глубокое и радикальное непонимание моего тезиса. Среди участников данного сборника это относится прежде всего к Фемиа и Кину. Фемиа приписывает мне убеждение, что «в целях историчности мы должны сосредоточиться на том, что автор осознанно намеревался сказать» [Femia 1988: 157]. Кин добавляет, что исключительная наивность этого подхода мешает мне осознать очевидность «общепринятого различия между тем, что намереваются сказать авторы, и тем, что означают их тексты» [Keane 1988: 207]. В этом с ним согласны еще некоторые критики. Сидмен трактует мой «интенционалистский тезис» как попытку доказать, что «смысл текста» тождествен «определенным намерениям автора», поэтому «расшифровать смысл текста значит воссоздать намерение автора» [Seidman 1983: 83, 88]. Подобным же образом Ганнелл полагает, что моя цель – «разработать теорию того, что хотел сказать автор и в чем, следовательно, смысл текста» [Gunnell 1982: 318] (ср. также: [Baumgold 1981: 935]), а Лакапра заявляет, что для меня сам предмет интеллектуальной истории заключается в «изучении того, что хотели сказать авторы» [LaCapra 1980: 254].