Таким образом, перед нами один тип случаев, когда, как мне кажется, нельзя пройти мимо намерений авторов, если мы хотим понять их высказывания. Однако дело здесь – при всем уважении к Юлу – не в том, что иначе мы не поймем смысла сказанного. Смысл слов Дефо абсолютно ясен. Он сказал, что несогласие с господствующей религией должно приравниваться к преступлениям, которые караются смертью [Defoe 1965: 96][310]. Это означает, что несогласие с господствующей религией должно приравниваться к преступлениям, которые караются смертью. Причина, по которой нас интересуют намерения Дефо, заключается в том, что иначе мы не сможем понять, что он пытался сделать при помощи этого высказывания. Интересующие нас намерения – это иллокутивные намерения, которыми он руководствовался, осуществляя данный акт – высмеивая, а значит, ставя под вопрос религиозную нетерпимость своих современников. Именно такие намерения мы, вероятно, обнаружим, если поймем, что именно вкладывал Дефо в свое высказывание (обладающее определенным смыслом).

Есть еще одна, намного более обширная группа случаев, когда такой анализ намерений представляет особые затруднения. Это происходит, когда говорящий или пишущий делает осмысленное высказывание, но не дает понять, как именно следует воспринимать его слова. Причиной тому (как и в случае с иронией) может быть отсутствие у говорящего типичных мотивов, в силу которых мы обычно стараемся раскрыть природу намерения, стоящего за тем или иным нашим высказыванием. Впрочем, чаще всего дело в том, что смысл самого высказывания и его контекст кажутся говорящему достаточно очевидными, чтобы слушатели могли понять смысл задуманного иллокутивного акта.

Для подобной уверенности обычно есть веские основания, если речь идет о бытовой и повседневной коммуникации. Поэтому использование прямых перформативных формул, как их называл Остин, для указания на то, как именно следует воспринимать наши слова, мы обычно считаем излишним [Austin 1980: 56 ff., 116, fn.]. Но даже в таких случаях нам иногда кажется необходимым убедить в чем-то наших предполагаемых слушателей. (Это побуждает нас говорить, например: «Когда я сказал, что там слишком тонкий лед, я не хотел порицать вас, я лишь предупреждал».) А как только мы переходим к более сложным случаям, в особенности к историческому прошлому, где уже не мы являемся предполагаемыми адресатами высказываний, проблема понимания может встать достаточно остро. В некоторых случаях почти невозможно узнать, чтó тот или иной автор вкладывал в свои слова. Однако я снова и снова настаиваю: если сделать это нам так или иначе не удастся, мы окажемся за рамками возможности понимания.