Здесь возможны две цепочки аргументов, которые следует разделить. Некоторые из этих теоретиков отказываются от изучения намерений просто потому, что последние их не интересуют. Они заявляют, что нашли более важный предмет для исследования. Другие же полагают, что попытка воссоздать намерения исходит из ошибочных представлений. Прежде всего, по их мнению, идея воссоздания того, что подразумевал или хотел сказать автор, представляет собой недосягаемый или по крайней мере неподходящий ориентир для понимания сказанного. Из этого они делают вывод, что воссоздавать намерения автора для интерпретации текста не нужно[317].
Я ничего не имею против первого пункта. Я не раскаиваюсь в своем убеждении, что, если мы стремимся воссоздать заключенное в текстах самосознание той или иной эпохи, мы обязаны интересоваться тем, что подразумевали их авторы. Но если нас интересует нечто совсем иное – изучение их воздействия на нас или же свободная игра означающих, – тогда, пожалуй, и в самом деле нет причины задаваться вопросами о намерениях.
Однако второй довод представляется мне неправильным. Поэтому я никак не могу согласиться с Ганнеллом и Кином в том, что если бы я уделил ему больше внимания, то обнаружил бы, что моя сосредоточенность на авторских намерениях ошибочна. Напротив, мне кажется, что теория речевых актов как нельзя лучше помогает нам выявить явные нарушения логики в подобных утверждениях антиинтенционалистского характера. Как я уже подчеркнул, я полностью согласен: вопрос, что хотел сказать автор, едва ли можно приравнять к вопросу о смысле сказанного. Я только не соглашусь, что, стало быть, воссоздание намерений не играет никакой роли для интерпретации текстов. Сделать такой вывод значит вновь смешать два касающихся намерений автора самостоятельных вопроса, которые я старался разграничить.
IV
IV
Мне не следует преувеличивать ту степень, в какой я чувствую себя непонятым. Большинство моих критиков, по-видимому, без особого труда следили за тем, что я пытался сказать об изучении намерений. Однако некоторые из них выдвинули ряд серьезных возражений против моих доводов. На этих возражениях я сейчас и остановлюсь.
Главный контраргумент высказал Грэм, а позже – Бучер и Левин. Хотя Грэм признает, что я, скорее всего, прав в том, насколько важно дешифровать то, что он называет «действительной иллокутивной силой высказываний», но отмечает, что мне не удалось дать правильный «рецепт», где описывалось бы, «как возможна подобная дешифровка» [Graham 1980: 147–148][318].
На самом деле я указал, какие составляющие любой такой попытки проанализировать идею понимания представляются мне самыми важными. Определяющим для иллокутивной силы любого высказывания, очевидно, должен быть смысл самого высказывания. Возьмем хотя бы самый прозрачный пример: на смысл влияет грамматическое наклонение. Когда полицейский говорит: «Там очень тонкий лед», – иллокутивным намерением, которое стоит за данным высказыванием, не может быть, например, вопрос, обращенный к конькобежцу[319]. Это не означает – как полагают Коэн, Шиффер и другие, – что понятие иллокутивной силы описывает лишь один из аспектов смысла высказываний[320]. Моей единственной целью было доказать, что оно относится к самостоятельному лингвистическому плану. Однако смысл высказывания, несомненно, помогает ограничить возможный спектр заложенных в него иллокутивных сил и, таким образом, позволяет исключить возможность осуществления с их помощью отдельных иллокутивных актов.