Во второй главе Трейер обсуждает вопрос, «насколько распространяется власть Государя распоряжаться наследием в государственном правлении»[439]. Он считает, что все государи связаны условиями общественного договора и могут править только на их основании:

Те правости, которыми обладатель в своем Г[осу]д[а]рстве и народе (sein Land und Leute) во всех делах тако де и в сукцессионе диспонеровать имеет, оные единако из внутреннейшей формы стата (Form des Staats) признаватися и разсуждатися могут. Самодержавной какой Г[осу]д[а]рь (souverainer Herr) не ради того власть имеет своими подданными по своему изволению поступать, хотя и величеством (Majestät) владеет, ибо народы всегда при манере правителства болшие или меншие волности себе предъудерживали, когда они державствование своему вышнему соизволили особливые правости и привилегии (jura und privilegia) себе предудерживали и утверждать давали, и для оных с ним порядочные примирении наставили[440].

Те правости, которыми обладатель в своем Г[осу]д[а]рстве и народе (sein Land und Leute) во всех делах тако де и в сукцессионе диспонеровать имеет, оные единако из внутреннейшей формы стата (Form des Staats) признаватися и разсуждатися могут. Самодержавной какой Г[осу]д[а]рь (souverainer Herr) не ради того власть имеет своими подданными по своему изволению поступать, хотя и величеством (Majestät) владеет, ибо народы всегда при манере правителства болшие или меншие волности себе предъудерживали, когда они державствование своему вышнему соизволили особливые правости и привилегии (jura und privilegia) себе предудерживали и утверждать давали, и для оных с ним порядочные примирении наставили[440].

Интересно, что русский переводчик повсюду четко разделяет понятия «Государство» и «Стат»: если первое не вызывает у него сомнений, а само определение sein Land und Leute должно было казаться ему очень близким, поскольку «земля и народ», принадлежащие Государю, и есть «Государство», то русского аналога Form des Staats, как и самого понятия Staat, переводчик не может обнаружить, поэтому всегда дает кальку[441]. В этом же абзаце появляется еще одно важное понятие – «Величество» (Majestät), которому будет суждено привлечь внимание Феофана Прокоповича. Именно «Маестат» он использует для того, чтобы передать латинское понятие суверенной верховной власти, определение которой он берет у Гроция. Однако у Гроция, как отмечалось исследователями [Гурвич 1915: 47], верховная власть обозначена как summa potestas и отличается от Majestas (это только достоинство верховной власти, а не сама эта власть). Прямо в значении «суверенитет» использует Majestas Жан Боден, когда переводит французское souveraineté, а также Трейер.