Так или иначе, адресация в заголовке «к простосердечному читателю» обманчива. Во всяком случае она не единственная. Сам Петр был уверен, что повиновение власти должно быть сознательным, а не бездумным[455]. Основным адресатом комментария к Уставу 1722 года оказываются вовсе не «простосердечные», а некие «непокойные головы» и «страстию прекословия свербящие сердца». Они же фигурируют и в первом предисловии к «Правде», где наряду с «невежливыми, и недалече видящими» существуют смущающие их «прекословники». В самом Уставе говорится, «что всяк, кто сему будет противен, или инако как толковать станет, тот за изменника почтен, смертной казни и церковной клятве подлежать будет» [ПСЗРИ 1830, VI: 496–497 (№ 3893)]. Петра беспокоит неповиновение, причем не реальное, а символическое и умственное: «прекословие» рассматривается как бунт, но такой, что невозможно подавить только физическим насилием или принуждением. «Церковное проклятие» – тоже не мера, поэтому необходимо «разсудительное слово». Власть практически вступает в заочную дискуссию со своими подданными-«ропотниками», наставляя «не далече видящих», с тем чтобы «последний сумнителства сучец от мысли невежливых истребился».

Структура «Предисловия» включает в себя четыре части, в которых авторская интенция проявлена в полной мере. В первом абзаце читатель уверяется в том, что целью книги не является дискуссия с некими «в политическом учении сильными противниками», поскольку «таковые философы» не порочат положений Устава 1722 года, а, наоборот, признают, что дело это «законное и праведное». Далее, автор предисловия отрицает еще одну мнимую цель «Правды» – «дабы именуемому уставу Монаршему подала некое пособие», чтобы «увещать и преклонять подданных к приятию его». Феофан приводит здесь аргумент Трейера: абсолютные монархи «послушания у подданных своих не просят», поскольку обладают «безпрекословным повелителством».

В третьей части перечисляются основные задачи «книжицы»: во-первых, «дабы безумным, но упрямым прекословцом, уста заградити»; во-вторых, «простосердечных же, но невежливых, от вреднаго оных блазнословия сохранить невредимых»; и в-третьих, «иностранным о народе нашем порочное мнение отнять, и подать им вину лучших о нас помыслов…». На третью претензию автора историки мало обращали внимания, между тем как расчет на пропагандистский эффект сочинения был очень важен. Именно в этом ключе следует рассматривать полный немецкий перевод «Das Recht der Monarchen» [Das Recht der Monarchen 1724], который был выполнен необыкновенно точно и близко к русскому тексту (указание на титульном листе «aus der Rußischen Sprache getreulich ins Teutsche übersetzt» полностью соответствует действительности). Переводчик очень хорошо знал не только русский язык, но, видимо, и российскую реальность: его терминология выверена и не произвольна.