Наконец, последний абзац «Предисловия», самый удивительный. В этом коротком тексте, что напоминает обращения древнерусских книжников к читателю и отсылает к старой средневековой «душеполезной» и «уничижительной» традиции, которую сочинитель жанрово характеризует как «поучение», дискурс новой политической философии легко уживается с языком старого домостроевского «любомудрия». Автор, презрев гордыню, убеждает читателя в пользе своей книги в повседневной жизни, она «показует» «не токмо правду устава Монаршего», но и объясняет «должности родителей и детей». Сочинитель извиняется перед читателем, что писал «по силе нашей» и его рассуждение «несовершенно», поскольку он не имел «потребных к сему книг» и достаточного «искуства», а благоразумный и мудрый читатель должен принять «слово сие, яко вину вящшего твоего любомудрия» («ни отрини сего, хотя несовершеннаго поучения»), поскольку книжник «не много искусна и ведуща тебе знает». Этот неожиданный самоуничижительный финал предисловия, противоречащий первоначальному обращению к «простосердечным» и «невежливым», еще раз доказывает сложный композитный характер авторской интенции: предполагаемые адресаты были не так просты, и некоторые из них имели не только отсутствующие у автора «потребные многие книги», но и «вящшее любомудрие».
Определяя характер и жанр «Правды воли монаршей», ни в коем случае нельзя относить ее к законам или считать подзаконным актом. Это скорее комментарий к закону, стоящий между европейским «рассуждением», кратким политическим трактатом (тем самым Untersuchung или Disquisitio) и древнерусским «поучением», а сам автор определяет свой жанр как «разсудителное слово» [Правда воли монаршей 1722: 2] («издается сие разсудительное слово в народ»)[456]. В недавно вышедшей статье Лоренц Эррен утверждает, что «Правда воли монаршей» явилась своеобразным «фундаментальным законом» [Erren 2016], а функции этого текста выходили за рамки простого объяснения, предполагая введение правовых норм, которые не содержались в Уставе 1722 года. В частности, он вслед за Лентином считает, что обозначение в «Правде» постановления о престолонаследии 1722 года как «Главного Устава» следует понимать как «фундаментальный закон» [Lentin 1996: 17]. Лентин ссылается на немецкий перевод 1724 года, где «Главный Устав» переводится буквально как «Haupt-Verordnung» [Das Recht der Monarchen 1724: 1][457], однако переводчик здесь буквально передал русский термин, никоим образом не отсылая читателя к уже широко распространенным в немецкой юридической и политической литературе этого времени концептам