В «Правде» все же есть отсылка к термину «фундаментальный закон», но Устав 1722 года с ним никак не связывается, поскольку понятие lex fundamentalis дается автором через его отрицание. Феофан говорит, что в принципе для суверенного государя (самодержца) не может существовать закон, определяющий порядок наследия: «Человеческий бо закон о сем не может быти, понеже явственно показалося, что самодержцы законам человеческим не подлежат: закона же божие на сие не обретаем» [Правда воли монаршей 1722: 25]. То есть право наследования не определяется ни человеческим законом, ни божественным. Тогда почему, если Устав издан, хотя и сувереном, но человеком, ему должны следовать все правители после Петра? Следующий суверен может легко его отменить, что и было сделано в 1727 году, поскольку «Тестамент» Екатерины I фактически упразднял право завещания и устанавливал порядок наследования, а Верховный тайный совет лишь подтвердил ликвидацию Устава 1722 года указом об изъятии всех его печатных экземпляров вместе с самой «Правдой воли монаршей» [ПСЗРИ 1830, VII: 831–832 (№ 5131)][459].

Единственное достаточное основание существования Устава о наследии престола – не его правовая сила, абсолютно ничтожная для следующего суверена, а его рациональность, которую необходимо было подтверждать многочисленными доводами и резонами «Правды воли монаршей». Следующий «самодержец» должен был осознать суть петровского Устава, а не принять его на веру. Петр верил в силу человеческой рациональности: «Выше всех добродетелей разсуждение, ибо всякая добродетель без разума – пуста» [Воскресенский 1945: 152]. Самый логичный довод Устава основан на осознании необходимости передать престол достойнейшему: в основе его лежит абсолютно спинозианская идея, что свобода выбора есть осознанная необходимость принятия лучшего[460]. Таким образом, кроме образованных и необразованных подданных, адресатом «Правды» должны были выступать и последующие монархи: сочинителю казалось, что убедить их можно «рассудительными» разумными доводами, а не цитатами из Священного Писания. Эта утопическая вера в силу разума, присущая европейскому рационализму эпохи барокко, выступает очень явно в тексте «Правды». Не случайно ее автор всегда начинает с секулярных рациональных доказательств, оставляя библейские цитаты на потом. Абсолютному монарху остается только найти такого преемника, который бы внял «доводам рассудка», а это оказалось гораздо сложнее, чем изготовить «предохранительное врачевство». Поэтому Устав 1722 года, «всероссийской Монархии презерватива», как его величает автор «Правды», не только не предохранил престол от недостойных наследников, но в какой-то мере открыл возможности для «переворотства», поскольку фактически позволил подданным рассуждать о достоинствах претендентов на престол.