— Я не хочу, чтобы ещё одна мать стала несчастной.

— Но если ваш поступок… Если это дойдёт до господина главнокомандующего…

Облаков вскинул с вызовом глаза:

— Дойдёт? Как же? Здесь только ты да я.

Нестеров осёкся.

Железом пахло всё: верх, низ, воздух. Запах вытеснил все другие, одурял, от него стучало в висках. Он был в избе. Стены и потолок её растворялись в сумерках. Вечерних? Утренних? Какого дня? Плоско вытянувшись там, где умер, лежал труп Алёши. Бурмин попробовал перевернуться и встать. Рука скользнула по мокрому полу. Упёрся обеими ладонями, сел. Голова кружилась. Вокруг был какой-то туманный гул. Поднёс ладони к лицу. Они мокро блестели и были чёрные. Красные. Чёрные. Красные. Вокруг подрагивала муть: то цветная, то серая. Залитая, забрызганная. Кровь была повсюду. Бурмина замутило, повело, щека ударилась о мокрый пол. Попробовал снова встать, но едва смог разомкнуть ресницы. Туман вливался в его открытые глаза. Серый, красный, серый, красный. Запах крови забивал ноздри, заполнял сознание. Бурмин чувствовал, что его собственные границы истончаются, тают, когда увидел, что лежавший сел: твёрдый и плотный в колеблющихся сумерках, только голова свешивалась набок, как не бывает у настоящих живых. «Алёша», — попробовал позвать, но мир опять пошёл зыбью, темнота снова поглотила его.

Когда он очнулся снова, всё заливал день, жужжали мухи, тошнотворно воняло свернувшейся кровью, Алёши в избе не было.

Бурмин с трудом перевернулся на живот. В голове стучал молот, за глазами раскалывалось от боли. Стены, пол, потолок были забрызганы. На давно не беленной печи Бурмин увидел пятипалый отпечаток, в последнем отчаянном усилии смазанный вниз, а на полу — ничего, ни клока волос, ни осколка кости, ни лоскутка плоти. Лишь оторванная окровавленная пуговица с отчеканенным орлом. Бурмин проглотил комок тошноты. Приподнялся на локтях. Выполз в дверь, ударился животом о порог. Съехал на траву. Его вырвало. Несколько мгновений тело впитывало свет. Пока не стало его телом. Бурмин смог встать. Но и это тоже удалось. Постоял, привыкая. Он помнил, кто он. Он знал, где он.

Уже неплохо для начала.

Какой-то гаденький голос внутри советовал подойти к тому, что он изблевал, посмотреть. Бурмин нашёл в себе мужество признать: увидит ли он то, чего опасается, или нет, это уже ничего не изменит.

Это случилось, теперь с этим жить.

Он сделал, что сделал, ему и отвечать.

Пошёл вокруг избы, хватаясь за стены. Трава была влажная и разила свернувшейся кровью. Каждый шаг вспугивал эскадроны мух. Бурмин добрел до чулана. Дверь висела на одной петле. Паутина казалась войлочной. Валялись обломки, не пригодные ни на что, — Бурмин глядел и отшвыривал. Под ногами звякнуло. Он каблуком и мыском копнул слежавшуюся гнилую солому. Ухватился за конец и вытянул обрывок ржавой цепи, по всей видимости, когда-то колодезной, а впрочем, и не важно: Бурмин дёрнул за концы, должна выдержать.