Стали вдвигать носилки в экипаж. Рядом, как петух, подпрыгивал, тянул шею отец.

Мари обернулась в дом, теперь уже нежилой. Мебель — та, что была сочтена не слишком ценной, — закрыта чехлами. На стенах тёмные квадраты от картин. Крюк от люстры пуст. Пол загажен.

Мари взяла свою косынку. Пятна на ней давно стали бурыми. Свернула, уложила дорожную сумку. Следом сунула портреты детей.

Подозвала к себе лакея Якова.

— Ваше сиятельство. Прикажете подмести? — проследил он за её взглядом. — Сейчас пришлю девок.

— Нет. Яков. Стой.

Лакей вытянулся, всем видом показал, что готов броситься, куда прикажут. Мари поразилась его опрятному свежему виду среди общего раздора и беспорядка. На ливрее ни пылинки. Ворот рубашки и галстук отдавали голубизной. Щёки выбриты. Пробор безупречен. Башмаки блестели.

— Мои чемоданы…

— Уже уложены, ваше сиятельство.

— Не сомневалась. Пожалуйста, передай, чтобы их сняли и сложили в прихожей.

Лакей не сдержал удивления:

— Ваше сиятельство, вы…

Лицо Мари было твёрдым:

— Я бы хотела, чтобы это было сделано безотлагательно.

— Ваше сиятельство. — Лакей показал пробор.

— А эту сумку, — протянула ему, — положи в коляску. И распорядись, чтобы подали к заднему крыльцу немедленно. Об этом не нужно больше никого ставить в известность.

Лакей сделал конфиденциальную физиономию. Поклон его был особенно учтив.

Мари снова стала смотреть в окно. И не видела ничего.

— Мари?

Обернулась. Оленька была растеряна: