Ответ колыхался вне пределов слышимости.

Вечером они сидели вдвоем на каменной скамье под вековым деревом. В небе плыли облака. Далекий залив скрывался за пеленой тумана. Аяана положила голову на плечо Лай Цзиню, сдаваясь на волю неизвестности, не прося ничего, кроме настоящего момента. На ужин были жареные устрицы с рисом и сушеными водорослями, дополнением служила растворимая лапша. Пара обсуждала знакомые миры и прочитанные книги, море и сложные случаи навигации. Разговор затянулся до самого рассвета, когда оба наконец вспомнили, что должны отдохнуть.

Позднее Аяана побрела к душу, под которым стоял Лай Цзинь, и после наблюдения за стекавшими по его телу каплями сказала, что он похудел, и спросила, вспоминает ли он тот знаменательный шторм.

– Каждый день, – откликнулся бывший капитан.

– Я хочу попробовать на вкус воду на твоих губах, на твоих глазах, на твоих шрамах.

– Ты останешься в Китае? – спросил он.

Но у Аяаны не нашлось ответа, поэтому она продолжила молча наблюдать, как Лай Цзинь, возбужденный, восставший, выключает душ, как сушит волосы, как оборачивает полотенце вокруг бедер. Она наблюдала и ждала, а когда снова услышала вопрос, останется ли в Китае, призналась:

– Я не знаю.

– Иди сюда.

Робкие шаги к ждавшему мужчине.

Изгнание демонов, экзорцизм. Очищение сердца и кожи от пятен и стыда, одно за другим, по отдельности. Так Аяана могла решить, какие из них сделать частью иных версий себя.

Лай Цзинь проснулся и спросил, останется ли она. Не ради него, но ради моря. Он уже привык к беспокойному сну девушки и привлек ее к себе, чтобы поделиться призраками. А затем сказал, что ее светло-карие глаза служили для него целой галактикой.

Аяана вспомнила, что мать уже отняла ее Орион. Но Лай Цзинь дал другое имя – «Хаяан», которое останется навсегда и всегда будет нести в себе частичку моря.

Девушка вслушивалась в тихие слова мужчины, впитывала их, сохраняла на полках памяти, чтобы извлекать драгоценные секунды потом. А когда его нежные пальцы скользнули по телу, растворилась и уплыла, грезя, что он все еще здесь, присматривает. Лай Цзинь касался Аяаны, ее мерцающих в рассветных лучах обнаженных форм, завороженный загадкой женских изгибов и тем, как свет ласкает их, как отвечает на это зрелище жаждущая плоть.

Аяана посмотрела из-под полуприкрытых век и печально прошептала:

– Я не вижу, кто я такая.

– Со мной? – расстроился Лай Цзинь.

– С этой нацией, – тут же возразила девушка, поворачиваясь, чтобы обхватить его лицо ладонями, чтобы притянуть его к себе. – Я не могу быть их Потомком. – И она прижалась лбом к его лбу.