Они оба рассмеялись.

110

Лай Цзинь стал для семьи своего рода громоотводом. Он присоединился к ним за вечерней трапезой, когда Абира уже лежала в постели, старательно притворяясь спящей, и послужил горнилом для воспоминаний о Мухиддине. Хотя разговоры о нем открывали сердца женщин и меняли их голоса, Зирьяб при звуке имени отца тут же замыкался и замолкал.

Аяана пошла проводить Лай Цзиня и на полпути к его дому внезапно призналась, всплеснув руками:

– Мне нужен шторм.

На следующий день мужчина отправился к Фунди Мехди, так как знал по рассказам рыбаков о легендарном умении того заклинать ветра, и спросил, что может потребоваться тому, кто захочет вызвать бурю. Чисто гипотетически, конечно.

– Зачем тебе это? – удивился корабел.

Лай Цзинь замялся и не сумел ничего ответить.

Рамадан наступил и прошел. На острове объявились еще несколько изгнанников, на этот раз из Йемена. Они вооружились общей родословной, которая обеспечивала им место на Пате. Лай Цзинь вместе с Аяаной, Мунирой, Мехди и Абирой отправился на Ламу, чтобы поучаствовать в празднике Мавлид, и впервые танцевал на глазах у всех. Мать Сулеймана тоже там присутствовала, заключая сделки и обмениваясь сплетнями. Не обошла она презрением и чужака, тыкая в него пальцем и называя «сделанный в Китае».

Однако Лай Цзинь не обращал внимания, так как мысли крутились вокруг недавно полученных электронных писем: заявки на покупку его керамических изделий, отчаянные воззвания от агента и несколько просьб об интервью. Мавлид. Музыка, молитвы, танцы и громкие объявления о прибытии лодок и людей с других островов. Вечные ритмы. Оранжевый свет заката отражался от песчаных дюн. Вокруг простиралось теплое море.

«Я обручился с Западным океаном, – написал Лай Цзинь сходившему с ума агенту. – И с его непередаваемой щедростью, особенно по части света. – Музыка этих земель постепенно проникала под кожу, которая понемногу становилась бронзовой от пребывания на солнце. – Сейчас я не в состоянии тебе ответить, потому что ушел танцевать».

Иногда Лай Цзинь составлял компанию Аяане, когда та готовила розово-жасминовые благовония по поручению Муниры, мало-помалу включаясь в процесс сбора лепестков на развалинах культурного прошлого и осваиваясь среди руин и того, что они символизировали. За этим занятием Лай Цзиня однажды утром застала мать Сулеймана.

– Эй, сделанный в Китае! Воруешь чужое знание? – набросилась она с оскорблениями.

Начало дня казалось спокойным и приятным до этого момента. Лай Цзинь ощутил возмущение воздуха как свое собственное и, стараясь сохранить мир, безмятежно отозвался на суахили: