Но нет же! Я дернула этот похожий на крысиного короля клубок за хвост изо всех сил, подтащила его к себе и заставила бежать по нужной дорожке.

Итак. Дано: мужчины — похотливые животные. Следовательно, они хотят только «этого». Дано второе: господин Отто Фишер — мужчина. Около сорока лет. Чуть больше. Но явно меньше сорока пяти. Следовательно, он точно так же, как и все мужчины, — похотливое животное, хочет только «этого». Дано третье: «это» было перед ним. Стояло перед ним в голом виде. Потом оно лежало в постели и ждало, пока он пописает и умоется. «Это» окликнуло его, когда он проходил мимо. Но вместо того, чтобы захотеть «этого», господин Фишер сказал, что мы останемся друзьями.

Вопрос: почему?

«Почему?» — заорала я так громко, что какая-то птица, сидевшая в кустах, шарахнулась в сторону, взлетела, покружилась и вернулась на место.

«Почему? — спросила я ее. — Неужели я настолько омерзительна, ужаснее, чем все эти описанные в романах крестьянки, поварихи, прачки и поломойки?»

Конечно, две услужливые мыслишки тут же встали с обеих сторон. Первая ласково шепнула: «Он просто боялся связываться с тобою, милая Далли! Во-первых, с невинной девушкой. Во-вторых, с несовершеннолетней. А в‐третьих, с дочерью богатого и влиятельного человека».

«Ну хоть потискал бы, погладил», — возразила я и повернулась к другой мысли.

Другая мысль шаловливо смотрела на меня, всем своим видом говоря: «Знаю, но не скажу. Знаю, но не скажу».

«Ну, — сказала я, — давай, выкладывай».

«Не кажется ли тебе, моя дорогая, — спросила вторая мысль, — что господин Отто Фишер склонен к уранической любви?»

«Вот еще! — сказала я. — Он же еврей».

«А откуда ты знаешь? — гнусно захихикала вторая мысль. — У тебя есть доказательства? Ты наблюдала его еврейство?»

«Тьфу, пошлячка! — закричала я. — Фишер — еврейская фамилия на девяносто девять процентов. А евреям эти штучки запрещены, — я подняла палец и помахала им перед носом второй мысли. И процитировала: — “Тот, кто ложится с мужчиной, как с женщиной, да будет истреблен из народа Израилева, ибо сие есть мерзость перед Господом!”»

«Ай, бросьте вы! — сказала вторая мысль с нарочито еврейским акцентом, как в комедии. — Вы-таки серьезно думаете, что нынешний еврей живет по Ветхому Завету? Особенно который интеллигент? Ай, я вас умоляю!»

«Уйди, дура!» — закричала я и обернулась к первой мысли, которая сказала:

«Я продолжаю настаивать, что он просто испугался связаться с несовершеннолетней девицей, дочерью влиятельного отца».

«Но мог бы хоть поцеловаться, пообниматься, — сказала я. — Зачем добиваться всего прямо сразу? Девушку сначала надо приучить к прикосновению мужчины, а не сразу набрасываться. Что же он даже не прикоснулся?»