— Правда, — добавил он, — народ хочет воевать.

— Значит ли это, что народ столь глуп и самоубийствен? — тут же спросила я. — Странно слышать такое от революционера, тем более от русского революционера.

Яков Маркович слегка смутился, но сказал, что в данном случае под словом «народ» он имел в виду худшую его часть — хулиганов и погромщиков, а также разорившуюся мелкую буржуазию, и стал долго объяснять, что именно эти люди являются самой сладкой мишенью для империалистической пропаганды.

Но я его перебила и спросила:

— Так народ за войну или против? Вот так — да или нет?

— Большая часть, к сожалению, да, — сказал он. — Люди забывают о классовых интересах, просыпается что-то племенное. Ну вот мы с вами только что читали Чехова, как в интеллигентных людях под влиянием буржуазной эротики просыпается что-то совсем уже прямо животное. А в народе — племенное. Вы меня поняли? Древние племенные инстинкты. Ненависть к чужакам, которые и чужаки-то только потому, что живут через речку, а моста нет. А чужак — это враг, таков печальный закон общественной жизни. Представляете себе, если бы у нас здесь не было мостов? Нидер и Хох непременно бы воевали.

— А Инзель? — спросила я.

— А Инзель, — засмеялся Яков Маркович, — заключал бы союз то с одним, то с другим.

— В Инзеле все равно живут чужаки, — сказала я, — несмотря на мост. Я была там на днях. Другое племя. Ну хорошо, хорошо. Но если большинство народа за войну, почему же вы думаете, что войны не будет?

— Мне кажется, в народе есть или, скорее, должен быть какой-то инстинкт самосохранения. И потом — интеллигенция, писатели, поэты, профессора, да хоть бы школьные учителя — я абсолютно уверен, что они выступят против войны… Ну и вообще, что за тревоги? Войны не будет еще вот почему. Эти нарывы опухают и опадают. Сами рассасываются. Каким-то загадочным образом, наверное, вследствие именно этого неосознанного чувства народного самосохранения. Ну, или их прорывает в отдельных местах: франко-прусская война, русско-турецкая. Нации всегда недовольны друг дружкой. Но одно дело махать флагами и выкрикивать лозунги «Смерть германцам!», «Смерть французам, англичанам, русским, сербам!» и так далее, и совсем другое дело идти на убой в прямом смысле слова. Вы ведь, Станислава, наверное, много раз клялись жизнью, говорили «да я жизнь отдам!», «да я умереть готова!», «да лучше я умру!» и так далее — ведь было же такое?

— Было, — сказала я. — Не часто, но бывало. Ваша правда.

Мы говорили по-русски, хочу еще раз напомнить.

— Вот, вот! — обрадовался Яков Маркович. — Вот, например, извините за такое, может быть, неловкое сравнение, вы же влюблялись когда-нибудь?