Папе казалось, что эта женщина пряталась в одном из домов по улице Гайдна («там есть маленькие, почти заброшенные домики, этакие крохотные виллы, а также есть небольшие почти что дворцы, переделанные в многоквартирные дома» — ха-ха, это он мне рассказывает про улицу Гайдна! Умереть можно!). И вот эта женщина, наверное, пряталась в этом доме. Но в один несчастный вечер она вышла наружу, то ли на террасу, то ли спустилась в сад, и тут-то ее и подстерегла пуля стрелка, который выслеживал ее, прячась в домике напротив. Что же касается заговора против императора и вообще против нашей прекрасной империи, против «карнавала», как называли наш чудесный мир в салонах и кружках, то папа считал такой заговор весьма вероятным, просто даже обязательным.

— Я бы удивился, — говорил папа, — если бы такого заговора не было.

— А представь себе, — сказала я, — что такого заговора нет?

— Значит, — сказал папа, — этот заговор очень хорошо законспирирован! — И щелкнул пальцами, радуясь собственному остроумию. — Но вообще все это безобразие, конечно.

— Заговор? — спросила я.

— Нет, — сказал папа. — То есть, конечно, да. Заговор — это безобразие, кошмар, предательство и подлость. Но я не о том. Безобразие — вот так поступать, как поступила тайная полиция. Посылать убийц.

— Подумаешь! — сказала я. — Они же замышляли против кайзера! А значит, против нас с тобой. Все совершенно справедливо. Так им и надо! Так этой террористке и надо! Будь я на месте этого стрелка, — сказала я, чувствуя, как у меня колотится сердце и пересыхают губы, — у меня бы рука не дрогнула. Я бы влепила ей пулю промеж глаз.

— Боже! — сказал папа и закрыл лицо руками. — Что ты говоришь?! Девочка моя, откуда в тебе это?

— Эти люди хотят разрушить все, ты понимаешь?! Они призывают революцию или войну! Или то и другое вместе! Их надо уничтожать!

Папа перевел дыхание и внимательно на меня посмотрел.

— Их надо судить, — сказал он. — Я не сочувствую им ни капельки, но существует закон. Арестовать, изобличить и судить. А уж по суду — хоть расстрелять, хоть повесить. Как решит суд.

— Какой ты у меня замечательный! — сказала я. — Ты настоящий благородный аристократ, что бы там ни писал о тебе этот профессор, Дрекслер, так?

— А что он обо мне написал? — взволновался папа. — И где написал?

— Третьего дня написал, вечером. Вернее, не написал, а продиктовал своей жене, чтобы она написала в дневнике. Что ты угощал его обедом как будто бы на пари с самим собой. Был очень неловок и изображал отсутствие сословных предрассудков. А они перли у тебя изо всех щелей. И дочка у тебя болтушка и фантазерка.