Но после того, что я на днях услышала от мамы, меня уже ничего не могло удивить и ошарашить. Касательно папы, я имею в виду.

В другой раз я бы, конечно, прицепилась к словам «ночует наверху» и хорошенько допросила Генриха.

Но сейчас мне было не до того.

— Так, так, — сказала я Генриху, подымаясь с пола. — Видите ли, мой дорогой друг, девица Мюллер, — и тут я положила ладонь на голову сидящей на своей сумке Греты, — глубокоуважаемая девица Мюллер в данный момент не является прислугой. Она — моя гостья. Поэтому жить она будет наверху, в нашей квартире.

— Ой, что вы, барышня! Что вы, барышня! — заголосила Грета, но я слегка похлопала ее по макушке ладонью и жестом велела ей встать.

— У тебя много с собой вещей? — спросила я.

— Вот эта сумка и все, — сказала она.

— Отлично, — сказала я. — Эй, кто-нибудь, — обратилась я к мужикам, мастерившим кровать, — будьте так любезны дотащить эту сумку на второй этаж! И бросьте возиться, нам все это разнадобилось. Спасибо за работу. Вам заплатят.

— Не беспокойтесь, — сказал Генрих, — я помогу.

Когда мы шли наверх, я заранее репетировала скандал, который я устрою папе, если он только посмеет возразить. Но папа, очевидно, почувствовал мое настроение и поэтому с легкостью согласился, что Грета будет жить в комнате, которая осталась от госпожи Антонеску и в которой уже два года, считайте, никто не жил.

— Вот, — сказала я Грете. — Располагайся. Минни постелит тебе постель. Минни, будьте любезны, — обратилась я к горничной, которая стояла в дверях.

— Я сама, барышня, я сама справлюсь, — сказала Грета.

— Значит, Минни принесет тебе простынки и наволочки и подушки тоже, — сказала я.

Потому что на кровати госпожи Антонеску подушек не было, и вообще ничего не было — кровать была просто застелена плотным покрывалом поверх матраса.

Минни была очень недовольна таким оборотом дела — тем, что ей приказывают прислуживать неизвестно кому. Она тут же почуяла, что эта непонятная Грета Мюллер, даже если и сподобилась стать гостьей безумной барышни Тальницки, — все равно она гостья особая. Особая в дурном смысле слова, то есть явно не принадлежащая к сословию господ.

Клянусь вам, у прислуги какое-то поразительное чутье на высших и низших, на тончайшие градации богатства или знатности, или того и другого вместе. Никакой джентльмен — завсегдатай салонов и клубов, никакая придворная дама или светская львица не сможет так точно определить место человека на лестнице богатства и знатности, как лакей или горничная.

Покажите лакею двух старичков в одинаковых фраках. Таких вот древних дедушек с седыми усищами и бакенбардами. Для нас, обыкновенных аристократов, это просто такие же люди, как мы, люди нашего круга, и все тут. Но любой лакей тут же увидит и поймет, что вот этот старичок — министр в отставке, принят при дворе и обласкан кайзером, но совсем не богат, и отец его был прапорщик, выслуживший дворянство, а вот тот старичок — барон, тесть нашего посла в Англии и владеет землями в Трансильвании — и, значит, ему надо подавать поднос со сладостями раньше, чем отставному министру. Как им это удается, я не знаю.