Впрочем, этот иероглифический, он же терминологический момент, не являющийся китайским эксклюзивом, может даже привести к определённым информационным потерям. К примеру, в 1978 году Оно Кадзуко издаёт в Японии книгу «Китайская женщина в эпоху революций» – первую солидно документированную монографию на данную тему. Она употребляла в тексте термин danjo doken (что по-китайски было бы прочтено как наньнюй тунцюань 男 女同权). Однако, по словам писавших предисловие к выходу книги на английском языке в 1989 году Джошуа А. Фогеля и Сьюзен Манн, в результате использования этого термина («обычно понимаемая японская фраза, переводимая как феминизм») её книга в течение десятилетия «не вызвала уважаемой, достойной реакции в историографии феминисток», ибо дословный перевод этого термина (danjo doken) «означает равенство полов, или равенство между полами, и заимствован из движения за свободу женщин»[966](уважаемые американские коллеги не уточнили как для них само собой разумеющееся, что равенство, упоминаемое в этом японском слове, равенство в праве 一 тунцюань, равноправие). Но «равноправие мужчин и женщин» в то время в феминизме не было столь актуально, а понятие гендер ещё не было тогда так на слуху[967], чем и объяснялось невнимание феминистокк работе Оно Кадзуко. (В пекинском русско-китайском словаре 1985 года феминизм также переводится наньнюй дэнчжи 男女等值 一 равенство, равноценность мужчин и женщин, но, однако, суть этого дэн не расшифрована – права, наличествующие в японском аналоге, как-то не прописаны!)

Но, верно, во всём этом надо разбираться коллективом, состоящим из лингвистов, феминистов, культурологов и тому подобное, а также носителей ментальностей различных культур. (При этом нельзя не заметить, что и у лингвистов есть свои сложности с переводом профессиональных терминов с китайского на русский и наоборот. Это свидетельствует, по мнению российского учёного, не только о том, что термины «не являются готовым продуктом классической китайской филологии и имеют разновременное происхождение», но и «являются результатом смешения собственно китайских категорий с понятийным аппаратом западной лингвистики». Что также «свидетельствует о некоей фундаментальной специфике образного… мышления китайцев»[968]). То, что «язык есть основание национального менталитета 一 тезис, кажется, не требующий доказательств. Мы мыслим посредством своего языка и, можно сказать, мыслим “в языке”. В этой ситуации кажущиеся грамматические частности в действительности могут являться отражением невидимых глазу культурно-символических конфигураций, определяющих самый тип и образ нашего мышления»[969].