И тем не менее (если вывести за скобки терминологические моменты, особенно в их иероглифическом выражении) содержание самих китайских публикаций скорее порождает сомнение, а не находятся ли синологи просто по.ru.нозом китайского рефрена про пресловутую национальную специфику (столь знакомую всем при определении социально-экономических реалий КНР)?

Конечно, эмансипационные процессы женщин в Китае имеют «специфическую связь с китайской реальностью и наукой» (включая иероглифику, которой прописываются термины, а стало быть, и специфику ментальности?). Но утверждения, что западные женские исследования, методы и стратегии западного феминизма базируются на «евро-американских реалиях»[970], мне представляется, ничем не могут помочь в разъяснении вопроса об эмансипации именно китайских женщин, о процессе развития феминизмав Китае. Наличие «особенностей реалий» подтверждается историей национальных процессов эмансипации или развития феминизма в любой стране.

Бесспорно, совершенно закономерно рассмотрение вопроса о различиях феминизмов китайских и западных (поскольку единого западного тоже нет), с одной стороны, но не менее продуктивно поговорить о различиях и сходстве китайского материкового и китайского островного феминизма – с другой. Если о первом говорят и там и там (имею в виду и Запад, и КНР, и Китайскую Республику), то второй вопрос как бы умалчивают. А я смею утверждать, что первое – вопрос, не исключено, спорный, можно сказать, и лингвистический, и политический, и психологический, а второе же отличие мне видится довольно чётко.

Что касается разговоров о национальной специфике в КНР, то нельзя, вероятно, отрицать, что есть определённая психологическая составляющая подобных деклараций. Не исключено, что сами китайские феминистки или исследовательницы женских проблем из КНР в условиях постоянных кампаний по борьбе с «буржуазным ли либерализмом», с «космополитизмом» ли стремятся откреститься (уже, верно, на бессознательном уровне) от всякого «иностранного влияния».

В определённом смысле навязывание того, что пытаются представить как китайскую специфику, можно определить и как массированную государственную политику по насаждению национализма в качестве «удобного средства поддержки властей предержащих» («Родина священна, а партия – высшее воплощение государственных интересов»)[971]. При этом нередки случаи, что как только политический деятель в Китае отходит от догматического маоизма, он практически переходит на идеи глобализации, утверждая, что мир развивается в едином русле. Так случилось с одним из первых «правых элементов» 1957 года, ставшего по прошествии времени из правоверного коммуниста-революционера, как он сам говорит, либералом[972].