Ямщик обрадовался.

— Вот и праздник я встречу в родном доме, а завтра, или когда вы там пожелаете, я вас доставлю в Семеновское…

— А не заведет нас с тобою опять? — спросил я его уже шутливо.

— Не-е-ет, сударь, теперь не поддадимся… Эх вы, махонькия… ведь дом скоро, выручай… — присвистнул он на лошадей, и те, выбравшись опять на укатанное шоссе, промчались ровной рысью.

Что вам говорить, что к сестре я попал неожиданно, благодаря тому случаю, что нас «завело», но сколько радости доставил я им своим приездом… сколько радости было моим племянникам, получившим подарки к празднику… А все отчего? Оттого, что нас «завело».

М. В. Волконская Солидный подарок[842]

М. В. Волконская

Солидный подарок[842]

I

Урок был кончен. Зимнее, серое, отяжелевшее от снеговых туч небо виднелось из окон белой с золотом залы, и хотя на улицах, покрытых недавно выпавшим снегом, было еще светло, — в зале наступали уже сумерки.

В одном углу залы, положив ручонку на край клавиатуры, стояла у концертного рояля маленькая девочка и большими, задумчивыми глазами поглядывала и на небо, и на тяжелые штофные портьеры, и на высокие пальмы посреди залы, и на молоденькую англичанку-гувернантку, присутствовавшую на уроке, и на учителя музыки — старого француза с длинными, зачесанными à l’artiste[843], седыми волосами и длинными же серыми усами.

Учитель этот сидел теперь у рояля, собираясь сыграть что-нибудь в награду ученице, и хотя он часто расточал подобные награды, девочка ими особенно дорожила.

Сегодня, впрочем, когда учитель присел у рояля, она словно отсутствовала, и, видя, что он взял стакан в вызолоченном серебряном подстаканнике и, положив сухарь, с наслаждением чавкая и чмокая беззубым ртом, стал пить чай, она опустила глаза.

Ей невольно вспомнилось все то, что отец, смеясь и дурачась, рассказывал при ней за обедом об ее учителе, об его безманерности и пр., вспомнились и уговариванья матери «перестать», и гримасы старшей гувернантки, и вдруг ей стало больно, стыдно и неловко. За кого только: за отца, за учителя — она не знала. Только было неловко и больно.

— Tout à l’heure[844], Долли, — проговорил вдруг француз, заметив опущенный взгляд своей маленькой ученицы и не понимая причины ее явного смущения. — Сейчас, мое дитя. Чай очень вкусен, когда холодно! Очень вкусен! К несчастью, не все могут иметь вкусный чай, когда им этого хочется. О, нет!

Он вздохнул.

Девочка взглянула на него и тотчас опять задумалась.

В душе ее происходила сложная, ставшая ей понятной лишь впоследствии, внутренняя работа.