— Eh, bien, Dolly, — que faut-il jouer[845], — через минуту окликнул ее учитель.

Он выпил чай, поставил пустой стакан на рояль и, вынув платок, стал обсасывать вымоченные в чае и сливках густые усы и утирать их платком. Щечки девочки снова порозовели.

— Мосье Братьэ, хотите еще чаю? — нерешительно проговорила она, когда француз свернул плат в комочек и сунул его за жилет.

— Хотите? — тверже и громче проговорила она, пристально глядя на старика. — Вы говорите, сегодня холодно?.. Да!..

И, избегая взгляда англичанки, боясь ее немого укора, девочка вдруг быстро подошла к противоположной стене и позвонила.

Мосье Братьэ был, видимо, тронут. Чахоточное жалкое лицо его приняло умиленное и вместе откровенно печальное выражение.

— Ах, mon enfant, mon enfant[846], проговорил он, вздыхая, и вдруг простодушно улыбнулся. — Eh bien, en atendant nous allons jouer[847], — сказал он, и, видя, что девочка смутилась и ножкой стала водить по полу, он ласково погладил ее по длинным распущенным волосам.

— C’est le Carillon, n’est-се pas qu’il faut jouer, n’est-ce pas?[848] — спросил он и, заметив появившуюся на лице девочки улыбку, он переглянулся с англичанкой и прошептал: «J’en étais sûr»[849]. Затем он как-то особенно щелкнул ногтем по крышке рояля и, подняв брови, стал с изумительным мастерством наигрывать пьеску на самых верхних клавишах рояля «pianissimo»[850], подражая музыкальному ящику.

Девочка словно застыла, ножка ее так и осталась приподнятой, но ротик полуоткрылся, глаза засветились, и не то лукавая, не то блаженная улыбка озарила ее личико.

«А каково?.. хорошо?..» — говорил ее взгляд, обращенный на гувернантку. В эту минуту она, видимо, гордилась своим учителем.

Вдруг из передней через запертые двери послышались шум, голоса, тяжелые шаги. Голоса то приближались, то отдалялись, где-то хлопнула дверь, и тотчас чем-то громоздким задели, «смазали» с наружной стороны стену.

— Пора кончать! — прошептала англичанка. — Я боюсь, мистер Бурнашов вернется и будет недоволен, застав нас в зале. Сегодня и так мы опоздали.

— Oh, tout à l’heure[851], — сказал мосье Братьэ, поняв, в чем дело.

Он кончил играть и, с доброй улыбкой поглядывая на девочку, ногтем опять щелкнул по крышке рояля; это значило, что валик в ящике перестал вертеться, и, кривляясь, чтобы вызвать улыбку у ученицы, наклонил корпус и голову к пюпитру.

Девочка, ожидая, что учитель сейчас встанет, действительно улыбнулась, но тотчас же напряженно стала прислушиваться к голосам, кричавшим: «Тише! осторожней!.. вали, вали, вали, левей же забирай…» Но мосье Братьэ не встал. Во всей его фигуре вдруг сказалось тоскливое утомление, тело его как-то безжизненно опустились, лоб уперся в пюпитр, волосы сдвинулись на лицо.