II

— О Долли, Долли, что вы сделали! — произнесла мисс Гаррисон, как только мосье Братьэ вышел за дверь, и с жестом отчаяния подняла обе руки и прижала их к вискам. Долли молчала… Она сама понимала отлично, «что» она сделала.

— Пойдемте к мамá. Ей надо покаяться; только и остается!.. А то, что будет!.. Вы знаете, у папá сегодня званый обед, знаете, кого ждут (мисс Гаррисон назвала высокопоставленного гостя), — а вы!.. Ах, да как вам вообще пришло в голову приглашать кого-нибудь без позволения?.. Я стояла, слушала вас и просто ушам своим не верила… Ах, и мне за вас достанется…

Долли, пунцовая, сконфуженная, не шевелилась, не произносила ни слова.

— Пойдемте! — проговорила наконец мисс Гаррисон. — Вы сами должны будете покаяться мамá, сами все расскажете… Я не могу…

Англичанка взяла за руку девочку и повела через длинный ряд парадных комнат в жилые.

— Миссис Бурнашов, это мы, позволите войти? — через несколько минут вкрадчиво проговорила она, подойдя к запертой двери, переглядываясь с Долли и стуча в дверь.

— Войдите! — послышался в ответ женский голос.

Мисс Гаррисон отворила дверь и ввела девочку в будуар.

В будуаре, на низком шелковом кресле-раковине сидела молодая женщина перед небольшим «несгораемым ящиком», поставленным на столике, и с серьезным лицом вынимала из этого ящика большие и маленькие футляры, раскрывала их и рассматривала парюры.

— Что случилось? — ласково спросила она, держа в левой вытянутой руке голубой футляр с жемчужным убором и переводя глаза с убора на вошедших и особенно на девочку. — О, Долли, неужели ты сегодня напроказничала? Неужели, девочка моя? — и в голосе ее зазвучало такое неподдельное огорчение и такая нежность, такая любовь, что сердце Долли еще более сжалось.

— Говорите, говорите же! — прошептала ободряюще мисс Гаррисон. — Вы должны сами рассказать! — и мисс Гаррисон, взяв Долли за плечи, подвела ее к матери; но Долли хотела говорить и не могла. Язык ей не повиновался.

— Что случилось? — уже с тревогой переспросила мать, и лицо ее, как у всех нервных людей, сразу изменилось. Она покраснела и тотчас же побледнела.

— Мама… Я… — начала Долли, но силы ей изменили.

Она бросилась к матери, обвила ее шею руками и прильнула мокрым лицом к ее плечу.

Рассказывать пришлось мисс Гаррисон.

— А-а-а-а! — испуганно прошептала Екатерина Николаевна, когда англичанка кончила. — Как же ты это?! А- а!.. Папа знает?.. Нет!.. Но Братьэ, верно, понял, что это приглашение в счет не идет? — продолжала Екатерина Николаевна, обращаясь уже исключительно к гувернантке. — Вы ему сказали, кто у нас сегодня будет?.. Нет, отчего?.. надо было сказать!..