Прошла минута.

Долли вопросительно поглядела на англичанку. Англичанка слегка пожала плечами.

— Мосье Братьэ! А у вас будет сегодня елка? — спросила вдруг девочка, придавая голосу нежную интонацию. — Да?.. А у нас будет, большое-большое дерево… Это его, верно, сейчас пронесли в ту залу. Вы слышали, как по стене оно сделало «шрррр»… Иван мне сказал, дерево громадное, — добавила девочка, обращаясь уже к англичанке и разводя ручонками, чтобы показать, какое, по ее понятиям, должно быть дерево.

— Eh bien, mon enfant, au revoir![852] — сказал вдруг мосье Братьэ, выпрямляясь и движением головы закидывая назад свои длинные прямые волоса. — Non, je suis trop vieux, pour un arbre de Noël, trop vieux[853], — повторил он. — У меня не будет елки.

Долли взглянула на мосье Братьэ. Его слова и интонация его голоса произвели на нее особенное впечатление.

Сердце ее сжалось.

«Без елки, бедный!» — подумала она, и ей тотчас захотелось приласкать, приголубить, обрадовать чем-нибудь старика.

— Eh le thé[854], как же чай-то! Miss Harrison[855]!.. — сказала она, когда учитель, прощаясь, взял ее маленькую ручку и, как взрослой, поднес ее к своим губам.

Молоденькая англичанка, боявшаяся получить замечание от старшей гувернантки, нахмурилась, взглядами стараясь дать понять воспитаннице несвоевременность ее вопросов, но Долли не унималась:

— Отчего он не идет?.. Ведь я позвонила! — говорила она про лакея, волнуясь. — Отчего?..

— О, теперь слишком поздно, дитя мое, — проговорил мосье Братьэ, кротко улыбаясь. — В другой раз, моя девочка, в другой раз!

Долли замолчала, будто соображая что-то запутанное, и, ухватившись обеими руками за огромную, костлявую, тяжелую руку прощавшегося француза, стала переводить глаза с него на англичанку и опять на него.

— Так у вас правда не будет сегодня елки? — проговорила она, наконец, задумчиво. — Правда?.. Ну так вот что… Приходите к нам, на нашу елку. Мама будет рада, я знаю… И приходите пораньше, прямо к обеду. У нас большой будет обед сегодня. Много гостей.

Долли не договорила. На ее лице выразился ужас, и стыд, и смущение. Яркая краска залила ей лоб, щеки, уши. Она умоляюще взглянула на англичанку, как бы ища помощи и поддержки, но на лице гувернантки она увидела тот же испуг, удивление и смущение.

— Oh, mon enfant, je vous remercie[856], — продолжал он, красиво картавя.

Но девочка уже не слушала его.

Она вырвала у него руку и, потупившись, стояла, отвернувшись от него.

В душе ей было до боли досадно за вырвавшиеся у нее слова и за то, что «он» принял приглашение; ей хотелось плакать, и вместе с тем ее невольно радовало, что она доставила мосье Братьэ удовольствие.