– Никогда, – вздохнув, ответила она одышливым голосом, как будто только что по пути к телефону штурманула Эверест. – Нина Александровна уволилась. И теперь будет жить, кажется, в Майкопе. Во всяком случае, в ее заявлении на увольнение фигурировал этот город как место будущей работы в тамошней музыкальной школе.

– Благодарю вас, – деревянным голосом проговорил я.

– Всего доброго, – ответила она и, спохватившись, быстро заговорила: – Кстати, вы можете взять интервью у меня или у кого-нибудь из наших преподавателей по итогам завершающегося учебного года. Они у нас, смею вас заверить, высоки…

У меня хватило сил не повесить трубку и не прерывать ее пространную речь.

– Алло? – с сомнением спросила она, не почувствовав никакой реакции на противоположном конце провода.

– Все понятно. Спасибо, – собрал я все силы, чтобы оставаться вежливым. – Я переговорю с редактором и вам перезвоню. До свидания, – повесил я трубку.

* * *

Года через два не помню уж от кого, я узнал, что Нина Александровна на юге (ох уж это южное солнце!) действительно вышла замуж за массажиста, работающего в том санатории, где она отдыхала, и что вскоре они переехали из Сочи в Майкоп, откуда он был родом и где жила его многочисленная родня.

«Ну, что же, каждый устраивается в этой жизни как может и насколько может, в этом нет ничего удивительного. Любопытно только, говорит ли теперь Нина своему мужа, как когда-то, кажется, очень давно, когда мы прощались в аэропорту, говорила мне, когда я грустно и нежно держа ее лицо в своих руках, лишь слегка касался губами ее губ и щек: «Какие у тебя, оказывается, нежные руки…»

Моей приятельнице-однодневке Элле певицей стать не удалось. Но зато замуж за Эдика она все-таки вышла. И теперь они живут в Новосибирске. И недавно своей подруге Свете она прислала в письме цветные фотографии, на одной из которых запечатлено все их семейство: несвойственно задумчивый Эдуард, похудевшая, с неброским макияжем Элла и их кроха-малыш, беззубо улыбающийся во весь рот. На фото он самый счастливый. Впрочем, и остальных несчастными не назовешь…

Что касается меня, то мне та слезная, дождливая весна запомнилась крушеньем почти всех моих надежд:

– Олимпийским чемпионом я не стал. Более того, я даже не попал в сборную страны, ибо на отборочных соревнованиях во Львове от страшной жары у меня повело верхнее плечо лука, и несколько серий я «срезал», не догнав уже потом ушедших вперед. Может быть, это произошло от того, что я вначале, в перерыве между стрельбами, не ставил лук в тенечек, под специальный большой цветной зонт. А тренера нашего с нами тогда не было и что-то подсказать было некому… А может быть, на стрельбу повлияло и что-то еще… Не знаю… О Нине, во всяком случае тогда я старался не думать…