– А может быть, и в самом деле пора? Столько повидал прекрасных мест. В стольких передрягах побывать случилось. С какими людьми был знаком! Столько всего в памяти застряло – ни в один роман не втиснешь. «Можно же попытаться написать не как обычно пишут мемуары, а без вранья, без приукрашиванья собственной персоны…», – размышлял я, шагая своею дорогой, мысленно прокручивая в памяти идущее как бы фоном, очень хорошее, на мой взгляд, стихотворение встреченного только что поэта, прочитанное им.

Я вспомнил Японию. Сангарский пролив, разделяющий ее надвое. И как мы шли по нему на судне ночью, выходя из Японского моря в Тихий океан. И, видимо, в связи с Японией мне припомнились стихи уже другого, умершего очень молодым, японского поэта Исикава Такубоку, тоже писавшего хокку и танку.

А потом мне припомнился остров Итуруп. (Мы уже обогнули Японию, с ее изнаночной для нас стороны и приткнулись к Курильской гряде), где я в светлой неглубокой реке ловил руками красную рыбу, идущую на нерест из океана. Рыбины были большие и сильные и ловить их было легко, но жалко… И это тоже было осенью. Только, кажется, не в сентябре, а в начале октября…

В ноябре от какого-то случайного знакомого я узнал, что поэт умер, не дотянув не только до среднестатистического возраста, но и едва перешагнув пятидесятилетний рубеж. Оставив, значит, восемь лет своего недожития другим. «Поистине царский подарок…»

– А от чего он умер? – спросил я.

– Традиционная болезнь богемы – запой. Он ведь, если начинал пить – мог это делать неделями, не останавливаясь. Не разбирая уж потом, что пьет. «Все равно – лишь бы горело». Так что глотал всякую гадость… – Разъяснил рассеянно мой шапочный знакомец. И, взглянув на небо, с отвращением добавил: – До чего ж погода мерзкая стоит…

Шел мокрый снег. И, может быть, от этого он сутулился и ступал как-то неуверенно, по-стариковски. А мне вдруг вспомнилась уверенная походка поэта, устремленная «в светлое будущее». И только сейчас я обратил внимание, что стою на том же самом месте, недалеко от особнячка Союза писателей России, где меньше месяца назад мы встретились с поэтом.

Я опустил глаза и посмотрел на булыган у одинокой березы. Он был теперь мокрый и темный, а недолго покоящиеся на его поверхности снежинки, вскоре таящие, напоминали веселые веснушки на открытом, удивленно смотрящем на мир, детском лице. Может быть, от этого он весь так промыто, радостно блестел в редких лучах полузакатного и полузимнего уже солнца, почти не дающего тепла.

«Может быть, действительно засесть за мемуары? – подумал я, направляясь, как и в прошлый раз, в Союз писателей, где должна была состояться «презентация», как принято сейчас говорить, моей новой книги повестей и рассказов, одна из повестей в которой называлась «Мы никогда уже не будем молодыми». – А то ведь, и действительно, могу не успеть… И все исчезнет из этого мира вместе со мной… Интересно, а идет ли сейчас снег в Японии? Ведь мы от нее не так уж далеко…»