– После защиты диплома меня распределили в Пермь, в областную контору потребкооперации. Распределение считалось очень хорошим, с предполагаемым карьерным ростом… Но ни о вольной охоте, ни о научной деятельности, чего бы хотел я, в этом месте не могло быть и речи. Поэтому, пробыв в Перми два месяца и выпросив у начальника «открепление», я вернулся с Урала с Сибирь, запомнив в Перми (очень славном, в общем-то, городе) прекрасный театр, в котором мне посчастливилось увидеть главную партию в «Жизели» Надежды Павловой, вскоре после окончания Пермского хореографического училища ставшей примой-балериной Большого театра, в Москве. Запомнился еще и уникальный музей деревянных скульптур с грустным Иисусом, прикрывающим рукой свои ребра. Да – Кама. Широкая, полноводная, но грязноватая, в отличие от наших сибирских рек, река.

И с Ниной ничего у нас не сладилось. И я теперь уже не знаю: хорошо это или плохо…

О том же непрочитанном письме я иногда жалею. А иногда и радуюсь тому, что у меня его украли. Ведь содержание его могло быть совсем не таким, как я предполагал…

Что же касается тренерского «Перемелется – мука будет», то, кажется, действительно все перемололось. Может быть, мука получилась и не очень белая – не 1-й сорт. Но все же и не очень темная. Скорее, даже не мука, а мучка, которая во все времена называется «жизненный опыт».

«Самое время!..»

«Самое время!..»

– …А тебе сколько? – спросил мой приятель, поэт-верлибрист, с которым мы случайно встретились и неизвестно почему вдруг заговорили о возрасте.

Я на минутку задумался. Никогда не могу вспомнить сразу, начиная мысленно подсчитывать, сколько же мне лет.

– Пятьдесят восемь скоро, – с удивлением и некоторым ужасом от собственного невероятно солидного возраста произнес я наконец.

– Самое время начать мемуары писать, – заявил поэт задумчиво, разглядывая выпирающий из земли у одинокой березы полузаброшенного дворика немалый валун, на который только что упал первый желтый листок, придавший этому мрачноватому, круглому «как свежеиспеченный блин, лицу» (это у Гоголя так о майоре Ковалеве – лишившемся носа, сказано) вид озорно подмигивающего человека.

– Думаешь, пора? – усомнился я.

– Конечно… Среднестатистический мужик у нас в стране едва дотягивает до такой высокой «планки». Мрет. Гляди, а то можешь не успеть, – «ободрил» он меня и, еще раз взглянув на валун, улыбаясь, произнес: «Пират… Вылитый, злой, одинокий пират…» Ну ладно, пока. Мне пора, – протянул поэт руку.

– Пока, – пожал я его вяловатую кисть, и он пошел в свою сторону неожиданно пружинистой, молодецкой походкой, хотя был, судя по виду, пожалуй, постарше меня. А вот ведь пишет «запоем», как сам говорил, «стихари». Не помышляя наверняка ни о прозе («Лета к суровой прозе клонят» – это уже Пушкин), ни о мемуарах… Поэт, одним словом. А поэты к среднестатистическим гражданам никогда не относились…