Она открыла дверь в спальню, на кровати в кружок сидели люди, ровняли полоски на ручном зеркальце.

– О черт. – Склоненный над зеркальцем Ноах удивленно поднял голову, ноздри распухли, виновато выпучил глаза. Рядом с ним Оливер с Эваном. – Где… э-э… где ты был, Дрю?

Эван, в обнимку со знакомой из Флоридского университета, впился взглядом в женщину, приведшую меня за руку.

– Значит, вы двое нашли друг друга. Я так и думал, Иден, что ты такой.

– Я хочу уйти, – повторил я, на этот раз ни к кому не обращаясь. – Я пытаюсь уйти.

Один из мужчин, сидящих на кровати, встал, указал сперва на девицу, потом на Эвана. Я прищурился, любопытно наклонил голову: мужчина говорил по-испански, что-то про деньги, и явно был не в духе. Эван заорал на него. Я вдруг очутился на полу. Мне врезали по губам.

Первым был Ноах, одним движением вскочил с кровати и повалил мужика. Я лежал на полу, разглядывал потолок, что-то теплое сочилось из губы на подбородок, странно, думал я, никак не получается поднять ни руку, ни ногу. Кто-то набросился на Ноаха, Эван ударил нападавшего в челюсть. Слева от меня Ноах боролся с тем, кто меня ударил. Женщина улизнула. Оливер на кровати рассмеялся, швырнул белый порошок кому-то в лицо. Я заметил кровь на костяшках Ноаха, меня рывком подняли на ноги, потащили прочь. Мы слетели с лестницы, снаружи нашли Амира – он пьяно обнимался с женщиной, которой, судя по виду, было лет сорок пять, если не больше, – и набились в стоявшее без дела такси.

* * *

Я ни разу не был в лагере. Летом обычно торчал в нашем крохотном доме. Я никогда никуда не уезжал так надолго, как в Ки-Уэст. Вернувшись, я обнаружил, что молчание в доме стало мучительно-напряженным. Родители почти не разговаривали друг с другом, отец уходил с Гемарой к себе в кабинет, игнорировал мои предложения присоединиться к нему, мать то плакалась Синтии, то висела у меня над душой. Ни о поездке, ни о моей распухшей губе не упоминали. Родители не заметили, что к дому я подошел с непокрытой головой и едва не забыл выудить из чемодана кипу, прежде чем зайти. Я отказывался признавать вину, которую чувствовал из-за того, что вверг родителей во вражду, набивал рот некошерной пищей или путался с ветеринаршей. Самое главное, я не привлекал внимания к безошибочному чувству свободы, которой я достиг, пусть на короткое время, в последние несколько дней, пока был предоставлен себе. Это молчание, по крайней мере, избавило меня от необходимости отвираться за всю неделю.

– Нравственный интуитивизм, – втолковывал рабби Блум в первый день после нашего возвращения, поделив нас на фракции для спонтанных дебатов, – исходит из представления о том, что в сфере этики нам вполне достаточно руководствоваться своими естественными наклонностями. – Рабби Блум решил, что Амир с Ноахом будут высказываться в пользу подчинения более крупным коллективным структурам вроде раввинистической традиции и правительства, а мы с Эваном станем утверждать, что человек сам в состоянии принимать нравственные решения и вмешиваться в это не след. (Оливеру было предложено присоединиться к любой из сторон или предложить третий подход. Он вежливо уклонился от упражнения.)