– Правда, – согласился Ноах. – Печально, если ты действительно в это веришь.

– Хорошая новость: вы не обязаны в это верить, – сказал Эван. – Потому что есть выход – откажитесь от этой конкретной модели религии в пользу совершенно новой парадигмы, которая не сводится к трем печальным тупикам.

– Да? – Я потер шею. – И что же это за новая модель?

Эван замялся, словно вдруг засомневался в себе, высказал больше, чем намеревался, и не знал, что делать дальше. Мы ждали, что он ответит, но он молчал. Прозвенел звонок, мы встали, собрали вещи. Амир, взвинченный после дебатов, поспешил к двери, ни на кого не глядя. Но рабби Блум преградил ему путь:

– Учитывая природу сегодняшних дебатов, которые, я полагаю, заслуживают должного ответа, я попрошу вас написать работу по этой теме.

Оливер запрокинул голову и застонал:

– Разве мы мало писали? Неужели нельзя хоть тут обойтись без писанины?

– Увы, нет, – ответил рабби Блум, – поскольку, чтобы хорошо мыслить, как говорил Оруэлл, мы должны хорошо писать. И чтобы закрепить эти мысли, я бы хотел, чтобы каждый из вас написал сочинение на эту тему.

Амир оттянул лямки рюкзака.

– Об этой дикой религиозной чепухе?

– О том, согласны ли вы с гипотезой мистера Старка. Вы вольны предложить что-то свое. Десять страниц. Имейте в виду, что получите отзыв и этот отзыв будет принят во внимание. Мне бы хотелось, чтобы эти сочинения стали одними из лучших ваших работ.

– Сколько у нас времени? – спросил Ноах.

– Недели более чем достаточно, – сказал рабби Блум, и мы вышли, смешались с толпой в коридоре.

* * *

После уроков я дожидался у школы Кайлу. Вышла София – наверное, собиралась поехать домой после собрания совета учеников, – и я спрятался за макет Храма, чтобы не встречаться с ней. Мы избегали друг друга уже несколько недель, смотрели друг на друга не как на чужих, а так, словно между нами внушительное расстояние, хотя нас разделяли несколько парт. Я здоровался с ней, и только, даже на биологии, а на литературе отворачивался от нее, хотя и ловил себя на том, что невольно записываю ее ответы на вопросы Хартман. Мачадо не прав: в страдании нет сладострастия. Почему Ницше не понимал, что дионисийство лишь доводит до безумия?

Чуть погодя из школы наконец вышла Кайла и, понурив голову, направилась к своей машине – в наушниках, прижав учебники к груди, желтый рюкзак подпрыгивает на спине. Заметив, что я читаю подписи в Храме, остановилась, поморщилась: