– А ведь обед начинался так приятно.

– Согласен с Ноахом, – подхватил Оливер, – давайте не будем блумифицировать.

– Кстати, Эв, прошлой ночью, когда ты отрубился, мне не спалось и я пошел искать, что бы почитать. – Амир сложил ладони. – И знаешь, что я нашел?

Эван не моргнул.

– Я взял одну из твоих книг, пролистал. Куча примечаний на полях.

– Какую книгу? – уточнил Эван.

– Шопенгауэра.

Я прикусил губу.

– И? – спросил я, потому что Эван молчал.

Амир пожал плечами:

– Полная чушь. Какая-то хрень насчет того, что Лукреций ошибался в том-то, еще какой-то чувак ошибался в том-то. В общем, я не знаю, бред сумасшедшего.

– Невежливо совать нос в чужие дела, – спокойно произнес Эван. – Я, может, на тебя в суд подам.

Ноах махнул официанту, чтобы принес счет.

– Круто, ну что, пошли кататься на гидроциклах? Я нашел в интернете, недорого.

Эван поднял “Ред Страйп”:

– Тост. За Идена. За то, что ему хватило смелости покориться желанию, превратить себя в зверя, чтобы избавиться от пытки быть человеком.

Я старался не обращать внимания на слова Эвана, но тщетно. Он был прав. Я все дальше уходил от того, что прежде считал своей жизнью. Днем позвонила мать – в первый раз с тех пор, как я уехал, – и я не взял трубку: после того, что сказал Эван, у меня не было сил отвечать на вопросы, что я тут ем, ношу ли тфилин и есть ли здесь шул, где собирается миньян. Вечером я едва не согласился, когда ветеринарша протянула мне пузырек, и при мысли о том, где я – на пляже в неурочный час, в зубах догорает косяк, рядом чужая полураздетая девица нюхает кокаин, – в голове моей вновь зазвучал голос Эвана. Я уже не тот, что был, и не тот, каким надеялся стать, когда уезжал из Бруклина. Я наконец-то набрался опыта, но при этом опустошил себя. Элиот утверждал, что поэтический рост требует “неуклонного уничтожения личности”, именно это я и чувствовал в такие вечера – словно во мне вымирает нечто важное. Сперва мой мир менялся постепенно, теперь же почти в одночасье он поменялся колоссально, точно после землетрясения. И если кровавый прилив еще окончательно не затопил моей стыдливости священные обряды, она уже дергалась под водой[230].

* * *

В последний вечер мы были на пляже, раскуривали косяк у набережной, я бродил как в тумане, потому что пил, курил и почти не спал. Над океаном дул сильный ветер. Я сдерживал дрожь.

Оливер взмахнул телефоном, показал нам сообщение: