– Возможно.
– Я тоже так думаю.
– Извини.
– Так мы переспим?
Я мило улыбнулся – слишком укуренный – и покачал головой.
– У тебя есть девушка?
Мы целовались, сперва возле волн, потом на песке. Мы перекатились в воду. Небо чернело, мерцая по краям.
* * *
Время тянулось вяло, все было как в тумане. Мы целыми днями жарились на солнце, катались на парашютах за катерами, плавали на каяках, выходили рыбачить в море (меня одолела жуткая морская болезнь, я несколько часов блевал, перегнувшись через борт лодки, но возвращаться капитан отказался). Вставали мы в полдень – все, кроме Ноаха, который упорно встречал рассвет на пятимильной пробежке вдоль океана, – к часу уже напивались и не просыхали весь день, переходя от уличных баров к ведеркам со льдом, заполненным пивными банками, и в рестораны, где налегали на коктейли (особенно усердствовал Оливер). Мы очутились в Египте Клеопатры, нам хотелось развлекаться, и в нашей беззаботной праздности я изо всех сил старался не думать ни о Софии, ни о Колумбийском университете, ни о родителях, ни о назревавших переменах.
С питанием были проблемы. Кошерного в округе не нашлось, и первые несколько дней мы с Амиром пробавлялись консервированным тунцом, арахисовым маслом и претцелями. Наконец мне это приелось, окружающая обстановка навевала сюрреалистическое ощущение эскапизма, и я, к неодобрению Амира, решил впервые в жизни нарушить кашрут.
– Это всё вы. – После того как я, сдавшись, за обедом заказал пиццу вместо очередного волглого овощного салата, Амир по очереди ткнул пальцем в Эвана, Оливера и Ноаха. – Это вы его довели.
Ноах, разделывавший дорогущего сибаса, промолчал. Оливер поднял бокал.
Эван лишь улыбнулся:
– Ты обвиняешь нас?
Я потупился, мне вдруг стало стыдно, как всякий раз, когда мои родители ссорились.
– Мы-то здесь при чем? – продолжал Эван. – Ты же держишься без труда. Ты соблюдаешь кашрут. Иден сам так решил.
– Какая разница, что делаю я, – раздраженно возразил Амир.
Я проглотил прожеванный кусок и положил пиццу на стол.