– К чему?

– У нее через несколько дней собеседование в Джульярде.

Я зажмурился, у меня кружилась голова. Но вместо черноты перед глазами плыли какие-то странные зеленые круги.

– Я не верю тебе.

– Не завидуй мне, Иден, – сказал Эван. – Никогда не завидуй мне.

– Я все еще люблю ее, – невольно произнес я глухим и далеким голосом.

В темноте сверкнула белозубая улыбка. Эван достал зажигалку, пощелкал ею.

– Я тоже.

Впереди маячили пристани – длинные, черные, похожие на пещеру.

– Поехали обратно.

– Нельзя.

– Я серьезно, – сказал я. Эван гнал на шестидесяти. Ветер трепал волосы. Руки и ноги замерзли. Лицо потихоньку немело. – Разворачивайся.

– Можно тебя спросить, Иден? – Он вновь наддал газу, нас швырнуло вперед. Голова дернулась назад, потом вперед, я ударился о приборную панель.

– Бля!

– Что ты думаешь о Надаве и Авиуде?[263]

– Что? – Я почувствовал, что на лбу вздувается шишка, в ушах стоял глухой звон. Я потрогал голову, посмотрел, нет ли крови. – Иисусе, Эван. Помедленнее.

– И все-таки?

– Это что, очередной эксперимент?

– Я о них думаю с самого занятия по Сиджвику, – ответил Эван, перекрикивая ветер. – О том, что это такое – общаться с Богом самостоятельно. О том, что значит быть достойным.

– Эв, хватит. Правда. Давай… давай вернемся.