– Да. – Голос низкий, с хрипотцой.

– Бедный мой, бедный мальчик. Не шевелись. – Она схватила меня за левую руку, на лице ее было написано огромное облегчение. – Как ты себя чувствуешь?

Странные открытия: рядом со мной мигает какой-то прибор. Правая рука в длинном гипсе. Левую испещряют уколы.

– У меня… все нормально?

Она кивнула, сдерживая слезы, обхватила мою голову ладонями.

– Меня парализовало?

– Парализовало? Боже упаси. У тебя все в порядке, Арье. Все будет замечательно.

Я расплакался – от боли, усталости, облегчения. Потом успокоился.

– Има.

– Что?

– Где он?

– Аба вышел за кофе. Он сейчас вернется. Он так обрадуется, Барух Хашем. То есть мы знали…

– Эван.

Мама посмотрела на экран с моими показателями жизнедеятельности.

– Он в реанимации.

– Он жив?

Мать пожала плечами, осторожно убрала руки от моего лица.

– Насколько мне известно, да.

– Прости. – У меня сорвался голос. – Има.

Теперь расплакалась она. Негромко, почти беззвучно, закрыв лицо ладонями, чтобы я не видел ее слез. Я понимал, что мне следует утешить ее, но не сделал этого: у меня не было сил ни шевелиться, ни подбирать слова.