– Не забывайте об этом. Зихру нифлосав ашер ахсах, мосав умишпитай феэв. Помните чудеса Его, которые сотворил Он, знамения Его и приговоры уст Его[268].

– Я помню. И не забуду.

Рабби Блум скривил губы в улыбке, больше похожей на гримасу скорби.

– Могу я спросить вас, мистер Иден, – он понизил голос, обернулся, чтобы удостовериться, что никто не идет, – что именно произошло?

В памяти вновь ожила картина: пронзительный смех, причал все ближе, безымянное тело парит в темноте. Я не ответил.

– Вы можете мне доверять.

– Сам не знаю. – Я скользнул по нему взглядом и уставился на кремовую стену.

– Можно ли мне доверять? – уточнил рабби Блум.

– Понимаю ли я, что делал Эван, – пояснил я.

– Что он говорил перед крушением?

– Глубокие вещи, странные вещи. Вы знаете, какой он бывает. Что-то о жертвах. О Надаве и Авиуде. О том, в чем мы с ним похожи. – Я помолчал и добавил осторожно: – И рассуждал о вас.

Меня вновь охватило изнеможение, я сопротивлялся как мог. Рабби Блум заметил, что веки мои дрожат, встряхнулся, вышел из внутреннего тумана, одернул пиджак, встал.

– Отдыхайте, – сказал он. – Поправляйтесь как можно скорее.

– Я подал бы вам руку, – сонно пробормотал я, рассмеялся, поднял гипс, и у меня тут же закружилась голова, – но она не действует.

– Выздоравливайте, мистер Иден. – Печальная улыбка. Рабби Блум медлил на пороге. – Пойду помогу.

– Что?

– Пойду повидаю.

– А, – ответил я то ли ему, то ли себе, и меня окутала белая дымка.

* * *