– Себя он уделал похлеще.

– Раньше он таким не был.

– Каким?

– Я всегда… – Он осекся, опять потер глаза. – Наверное, я всегда считал его исключительно счастливым ребенком. Он был нагловатый, но жизнерадостный и очень любил учиться. Ничего такого за ним не водилось, этого вот равнодушия. Пока была жива мать. – Он не отрываясь смотрел, как поднимается и опускается грудь Эвана. – Что-то в нем умерло вместе с нею.

* * *

Дома жизнь текла более-менее так же, как до аварии. Сперва отец осторожничал со мной, злость его утихла, сменилась сочувствием. Мы вместе садились за стол. Отец рассказывал нам любопытные факты, которые узнал во время хавруты[270]. Я отчитывался родителям, как наверстываю упущенное, как спешно написал сочинение по литературе (“Вытесненный романтизм Мэтью Арнольда”) и сдал миссис Хартман комический вариант истории папиной семьи. (Я дипломатично умолчал, что по биологии категорически не успеваю, сказалась пропущенная неделя занятий.) Ни отец ни мать не заикались о том, что будет в следующем году, сказали только, что я волен выбирать, куда податься: в колледж ли, уехать в Израиль учиться в ешиве или пойти в бруклинский официальный бейт-мидраш. Но когда несколько дней спустя я вечером собрался погулять – встретиться с Оливером, Амиром и Ноахом и накуриться впервые после аварии, – отец вскипел и процедил, что я-де не вижу дальше своей руки, раз так и не научился обходить таких друзей десятой дорогой. Я все равно пошел.

– Ты еще не общался с Эваном? – спросил Оливер. Мы удолбались и машину вести не могли, поэтому сидели у озера, закатав штаны до колен и опустив ноги в воду, и осовело таращились на звезды в вечернем небе.

– Не-а.

– А надо бы, – поколебавшись, заметил Ноах.

Я опустил в воду руку – ту, что без гипса, – сделал волны. Представил, как в глубине обитает тайное имя Бога.

– Мне нечего ему сказать.

– Да ладно тебе, Дрю, – не сдавался Ноах. – Наори на него. Скажи ему, что он псих. Выпусти пар. И все опять будет нормально.

Амир с серьезным видом подался вперед:

– А ты не думаешь, что он сделал это… ну… специально?

Молчание.

– Иисусе, Амир, – произнес Оливер, когда стало ясно, что никто другой не намерен ему отвечать. – Зачем ты его надоумил?

Амир пожал плечами:

– Это же Эван.

– Чувак. Разбить катер? – Ноах покачал головой. – Думаешь, это очередной его странный эксперимент? (Мы промолчали.) Да не может этого быть. Он же мог погибнуть.

– Я и не утверждаю, будто понимаю его, – произнес Амир. – Я просто высказал свое мнение. Неужели ты удивился бы?