– Когда будут известны результаты?

Она пожала плечами:

– Когда-нибудь.

– А если тебя примут?

– Тогда и отпразднуем.

– Я не о том. Что ты будешь делать с университетом? Ты не обязана идти туда? Тебя ведь уже приняли.

– Давай не будем опережать события. Вот поступлю, тогда и посмотрим.

– Поступишь.

– Я, как всегда, ценю твою безосновательную уверенность во мне. – Она примолкла, глубоко вздохнула. – Послушай, Ари. Прости меня. За все. Мне так плохо из-за этого. Я все время представляю, как ты там с ним, и… – Я любил ее бледную кожу, ее остренький носик и то, как смущенно она моргала. Я любил прикосновение ее мягких пальцев, звук ее дыхания и как она убирает волосы за уши. Я любил, как она не умела сдержать смех, вырывающийся из горла, как нежно приближала лицо к моему лицу, как на фотографиях клонила голову набок, как во время поцелуя прикусывала мою нижнюю губу. – Ты, наверное, презираешь меня.

– О чем ты?

– Даже думать не хочу, что он тебе наговорил.

– Ну да.

– Поклянись, что не сердишься на меня.

– Клянусь, – ответил я. – Уже не сержусь.

– Жаль, что я не встретила тебя раньше.

Она ждала, что я отвечу, но я промолчал. Она встала, сказала: “Ну отдыхай, а я пойду”, приникла к моей груди и наградила меня робким и холодным поцелуем. Я поблагодарил ее за то, что пришла, и уставился в пол.

* * *

Родители уговаривали меня не ходить к нему. Он пьяница, говорили они, дегенерат, настоящий бен сорер у-морер[269]. Сам не знаю, почему я не послушался их. Наверное, мне было любопытно посмотреть, в каком он состоянии, а кроме того, я понимал, что рано или поздно мне все равно придется с ним встретиться. Но главное – мне нужно было повидать его, чтобы решить, что он все-таки сделал.

Я постучал. Свет в палате не горел. Чуть погодя дверь приоткрылась, выглянуло измученное лицо. Налитые кровью глаза окинули меня взглядом, дверь отворилась, на пороге стоял красивый мужчина в сером костюме “Валентино”.