Первым просыпается самый младший из активистов, длинноволосый, которого я поначалу принял за девушку. Он, моргая, вылезает из люка, оглядывается по сторонам и перебирается на сушу, на удивление ловко перескочив с форштевня на камень. Я приготовил термос кофе и захватил с собой упаковку хрустящих хлебцев, и парнишка – вообще-то он, видимо, старше меня, но каким-то образом кажется более младшим из нас двоих – принимается их грызть с большим энтузиазмом.

– И не думал, что здесь может быть вот так, – произносит он. – Настолько красиво.

Море все еще гладкое и сверкающее, вода приобрела теперь стальной оттенок с полосами серебра и синевы, но на горизонте становится желтой с фиолетовым, а слабый прохладный бриз потихоньку начинает морщинить ее поверхность; впервые за долгое время я думаю, что неплохо бы надеть куртку и шапку.

– Никогда раньше так далеко не заходил, – продолжает он. – Думал, тут больше народу, сплошные причалы, скутеры, роскошные круизные лайнеры, а здесь совсем пусто. Ни рожи не видно.

– В каком-то смысле это дикая глушь, – соглашаюсь я. – Ни души. Когда-то здесь лед лежал, представь себе эти места во льду и в снегах, такая вот бескрайняя плоская белая пустыня.

– Лед? – парень вопросительно взглядывает на меня. – Что, прямо на море?

– Я видел на фотографиях. Люди выезжали сюда большими группами, на десятки километров вглубь, через заливы, вокруг островков, некоторые под парусом, они его держали на плече, примерно как виндсерферы, кто-то на ледовых буерах, выглядит совершенно фантастически.

Он нахмуривается:

– Когда это было?

Я пожимаю плечами:

– Не знаю. Сто лет назад. Пятьдесят. Во всяком случае, до нашего рождения.

– Тебя это злит?

– Что?

Порыв ветра раскачивает яхту на волнах. Сегодня поднимется ветер, юго-юго-западный.

Парень смахивает с лица длинную прядь волос.

– Что больше не будет никакого льда, – поясняет он. – Что нам не доведется пережить нечто подобное. И нашим детям тоже. Все это перейдет в предания. Вроде преданий про Атлантиду или морских коров, дронтов и сумчатых волков. Исчезнет на веки вечные.

– Нет, – задумчиво отвечаю я, глядя на море, – не злит. Скорее печалит.

Вдали жалобно вскрикивает чайка, сначала еле слышно, потом все громче.

– Ну, может, немножко и злит тоже, – признаюсь я, недолго помолчав. – Знаешь, появляется желание кого-то наказать, что ли.

Один за другим остальные активисты выбираются с лодки и рассаживаются вокруг меня на камне, кто вытянув ноги, кто присев на корточки, словно я заменяю им костер на привале. Вот как это бывает, вдруг приходит мне в голову, они из тех, кто садится в кружок и слушает друг друга, как в коммунистическом террористском подполье, или в религиозной секте, или в компании пятиклашек, увлекающихся роликами.