– Какой у тебя рост? – ни с того ни с сего спросил папа.

– Рост?

– Да. И вес тоже скажи, пожалуйста, если можешь.

– Я одного роста с Адамом, – услужливо ответил я. – Тот мой приятель на занятиях по плаванию.

Он пристально взглянул на меня поверх пивного бокала:

– И какой же рост у… Адама?

Я чуть было не сказал, что такой же, как у меня, но понял, что папа ждет от меня совсем другого ответа.

– Мы с ним были самые высокие в группе, – сказал я вместо этого. – На глубине всегда дальше всех могли доставать ногами до дна.

Взгляд его смягчился, в глазах блеснула гордость:

– Точно. Я так и думал. Ты крупный для своего возраста. – Внезапно оживившись, он перегнулся через стол: – Я поговорю с Малин, поскольку вообще-то невероятно важно взять от этого возраста все, что можно. Я в детстве тоже был переростком и отчасти как раз поэтому очень уверенно одерживал верх среди юниоров. Если повезет, у тебя тоже рано начнется пубертат, ну, знаешь, у тебя есть… – он замялся, посмотрел на меня, – …или… ну, может, замечаешь, что… по ночам там…

Мимо нашего столика протиснулся мужик в костюме, крепко зажимая двойным подбородком мобильник: There’s thousands of you, they don’t care… private jet and everything… [120]

– Потому что, понимаешь, я же только в теннис играл, – продолжил папа немного другим тоном, – остальные в большинстве своем ходили, кроме того, на хоккей на льду или с мячом или гандболом занимались, задним умом я понимаю, что это было бы разумно, это были бы комплексные тренировки, полезнее для общей физической подготовки, это помогло бы избежать каких-то травм в будущем, но для меня существовал только теннис-теннис-теннис, и в те годы все складывалось так чертовски хорошо, ведь я был сильнее и выше, мог просто раскатать всех противников, когда я выходил на корт, они просто таращились на меня в изумлении, один парнишка так и вовсе разрыдался на финальном матче.

Он грустно улыбнулся своему воспоминанию.

– Потом, лет в тринадцать-четырнадцать, они меня догнали и стало гораздо сложнее, хотя я их все равно обыгрывал, так что мой тренер договорился ставить меня против ребят на два года старше, они не скулили из-за нечестного судейства или когда поскальзывались на грунте и разбивали коленку до крови, они просто… молчали.

Он откинулся на спинку стула, на лице непроницаемая маска равнодушия, рот сжался в узкую полоску, глаза потемнели и словно запали, ушли глубоко в глазницы, мерцающий в глубине их взгляд стал холодным и одиноким – страшное преображение, а потом снова вернулся привычный папин облик.