Там был небольшой пляж и игровая площадка, вся из пластика; мне хотелось взглянуть на нее, песок там крупный и зернистый, «как кошачий наполнитель», со смехом сказал папа; он улыбался, а я чувствовал, что откуда-то мне знакомы запахи соленого серого моря, пляжа и выхлопных газов от проходящего совсем рядом шоссе.

– Мы, бывало, приходили сюда с тобой, – сказал он. – Я да няньки-филиппинки, может, иногда еще какой-нибудь дейтрейдер. Временами там оказывалось так много детей, что тебе не хватало места, ты ведь едва научился ходить. Тогда я шел в клуб и бронировал корт, чтобы тебе было где побегать. Попинать мячик или влезть на судейское кресло.

– Мы много времени проводили вместе?

Он кивнул:

– Случалось, пару раз уж точно. С тобой я гораздо больше оставался, чем с Якобом, я же тогда еще играл, и между двумя встречами могло пройти несколько месяцев.

Папа погрустнел и носком ботинка стал ковырять кошачий наполнитель.

– Когда он немного подрос, стало полегче, поскольку теперь я мог разговаривать с ним по телефону. То есть вначале, потом опять стало тяжело.

– Почему?

Он провел рукой по волосам:

– Потому что Моника научила его говорить, что он по мне скучает. – Передразнивая ее, он засюсюкал в нос тонким голоском: – Скажи, что скучаешь по папе. Скажи, что хочешь, чтобы папа поскорее приехал домой. И дальше я только это и слышал в трубку, постоянно. Сидя в одиночестве в каком-нибудь отеле в Штатах, когда впереди еще целый сезон игр. Скучаю по папе. Папу домой.

Мы двинулись дальше и дошли до ресторана на набережной, я подумал, как же странно, что никто не здоровается с папой, когда мы в Швеции, люди то и дело подходили к нему, брали за руку, брали меня за руку, ждали фотографий и автографов, но здесь он ничем не отличался от любого прохожего. В ресторане сидели девушки в коротких курточках и обтягивающих джинсах, мужчины все были старше, их выпирающие животы нависали над брючными ремнями, официантов отличали серые лица, черные рубашки и красные галстуки. Мимо нас протиснулся здоровяк в мешковатом черном костюме, он говорил с кем-то по телефону, произнося слова с сильным акцентом: Things have changed, people still don’t understand[118].

Папа улыбнулся:

– Иранцы. Их много здесь теперь. И русских тоже. Кончилась «Бондиана».

Я получил мороженое и стакан колы, папа пил пиво, мы сидели молча, а солнце медленно опускалось за крыши домов. Двое хорошо одетых мужчин с жиденькими волосами громко обсуждали distressed assets[119]. Толстяк в деловом костюме лопал картошку фри, пережевывая ее с открытым ртом. Блондинка в кожаной куртке бордового цвета застыла над бокалом шампанского со скучающим видом, словно ждала кого-то, с кем не имела ни малейшего желания встречаться.