Привычными движениями он швартуется лагом с левого борта, а я вывешиваю за борт несколько кранцев и помогаю ему перелезть на яхту.
– Вот ведь, распогодилось в конце концов, – говорит он, простирая руки в сторону пустующего открытого моря, словно выставляя напоказ что-то грандиозное или божественно прекрасное. – Нельзя не радоваться такому, несмотря на все это дерьмо.
– В море все гораздо проще, – соглашаюсь я с ним. – Все остальное исчезает.
Изящно взмахнув холеной рукой, мужчина представляется Сверкером, он детский врач, его катер стоял в Даларё, но этой ночью какие-то психи устроили там погром, и он решил отойти подальше от населенных мест.
– Она моей бабушке принадлежала, – с гордостью произносит Сверкер, – дедушкин свадебный подарок. Уже тогда была старушка, но дед переименовал ее в честь бабки, смотри.
И он указывает на форштевень, там витиеватым шрифтом – белым по блестящей, цвета темного ореха поверхности – выведено «Текла».
– Больше века педантичной заботы, сам понимаешь, вечная классика, такая, по сути, может бесконечно бороздить моря, если с нее пылинки сдувать. В общем, этой ночью я снялся с места. – Он улыбается: –
Сверкер с любопытством оглядывает яхту, меня, а потом и группку людей на утесе.
– Это папина лодка, – быстро поясняю я. – Точнее, наша с папой, общая. Правда, сейчас я вышел с несколькими приятелями.
Он вежливо улыбается:
– Вот как, а папа твой где?
– Остался. На Сандхамне.
Я вижу, как он по-деловому обводит взглядом лодку, такелаж, швартовы, узлы.
– Да вы, похоже, отлично справляетесь и без него. Не так-то просто найти естественную бухту в этих местах, нужно быть заправским судоводителем.
Я привычно поправляю фуражку на голове, и Сверкер с симпатией смотрит на перекрещенные теннисные ракетки на ней.
– Играешь?
– Не. А вот папа играет. Это его фуражка. Из Монако.
Сверкер немного расслабляется, больше он вопросов задавать не будет, он не из тех, кто много спрашивает, не из тех, кто хочет разыгрывать восхищение. Только улыбка теперь чуть шире.
– Давно в море?