Стоя в каюте, я смотрю на морскую карту.

– Где мы? – спрашивает длинноволосый, он рядом со мной, смазывает руку какой-то мазью типа кортизона, это все, что нашлось на борту, папа этот тюбик использовал от комариных укусов.

Остальная часть шайки ютится, ликуя, на кокпите, кто-то открыл бутылку шампанского, у нас есть чипсы, пиво, конфеты, у нас есть стейки и красное вино, консервы, пресная вода и бензин – у нас есть все.

– Здесь, – говорю я, указывая на участок синей открытой воды где-то на отшибе большого архипелага. – Где-то здесь.

– И куда мы? – почти робко интересуется он. – Обратно?

Я отрицательно мотаю головой:

– В море.

– Но… мы же почти закончили? Мы ведь уже… Я хочу сказать, должны же они теперь понять, что… ну, что пора всерьез отнестись к проблеме климата?

У меня вырывается смешок, я сам не узнаю собственного смеха, он звучит так глухо и плоско, как смех, наложенный поверх старых комедийных сериалов.

– Всерьез? Всерьез к проблеме климата? Люди, которые все свои сбережения тратят на катера, жрущие по двенадцать литров за морскую милю, никогда в жизни не поймут, о чем это. И думать нечего их переубедить. Они кое-что другое должны понять.

– Что же?

Яхту качнуло, и парень, поморщившись, хватается за плечо, мазь, само собой, не помогает, остается только надеяться, что кто-нибудь додумался прихватить аптечку с одной из лодок, которые мы разграбили на острове, иначе парень долго так не протянет.

Я убираю карты и достаю из холодильника пиво. Не ворованное, а папино. Чешское.

– Мы должны научить их тому, что самое плохое – не то, что может сделать с нами природа. Самое плохое – то, что мы можем сделать друг с другом.

* * *