Костер, на котором мы собирались жарить маршмеллоу, все еще горел, и только сейчас я увидела, что Зак сидит и смотрит в огонь, он отложил «Гарри Поттера», сидел на песке и глядел на языки пламени с этой своей не по годам мудрой улыбочкой; мне захотелось отругать его за то, что он такой никчемный бестолковый мальчишка, но папа строго взглянул на меня и уселся рядом с ним, потом обнял его за плечи.
– Знаете, почему лошади бегут не в ту сторону, когда пожар?
Зак с умилением посмотрел на нас, как будто загадал какую-то забавную загадку.
– Потому что, прежде чем их приручили, они жили в дикой природе, а там выжить при пожаре они могли, только если неслись через него насквозь, на другую сторону, где все уже прогорело!
Папа порылся и достал маршмелку, насадил на палочку и стал держать над огнем.
– А теперь будем жарить! – устало сказал он. – Пожарим и пойдем домой.
– Но это точно так, – Зак не унимался. – Когда в конюшне пожар, ужасно сложно спасти лошадей, потому что они вырываются и несутся обратно в огонь.
Папа посмотрел на меня, на мою грязную майку, мокрые брюки:
– Постираешь все это, когда вернемся. И маме ничего не говори.
– Почему?
Свободной рукой он нацепил еще одну маршмелку, передал палочку Заку и показал ему, как держать ее поближе к углям.
– Почему? – спросила я еще раз.
Папа вздохнул.
– Эта чертова погода, – просто сказал он, голос звучал сдавленно. – Безумие какое-то. И мне очень грустно. Оттого что вам придется расти вот в этом. Оттого что с каждым годом будет становиться все хуже. Знаешь, сегодня в газетах писали, что это самое жаркое лето за всю историю мировых наблюдений. И все-таки оно холоднее, чем все те, которые тебе и Заку придется пережить в будущем.
Он покрутил палочку над углями, чтобы маршмелка стала золотисто-коричневой со всех сторон.
– Когда-нибудь ты будешь скучать по этому, – сказал папа. – Будешь скучать по тому времени, когда можно было жить вот так, когда все было так просто.
– Хотя простым это все совсем не кажется, – ответила я.