Он обводит взглядом экраны, эта мальчишечья страсть к технике, к тому, чтобы разобраться, как что работает, он хочет разгадать цифры и кривые, хочет, чтобы монитор заговорил на понятном ему языке, я оборачиваюсь к Мартину, вижу, как свет пробивается сквозь грязные стекла и падает на него, губы выглядят теперь совсем зловеще, они уже не лилового, а почти синего цвета, кожа медленно остывает под моими пальцами.
– Ты раньше такое видела? – шепотом спрашивает Пума.
– Что?
– Как кто-то умирает.
Я вспоминаю, как умер дедушка, его тело лежало в такой комнатке при больнице, я была еще совсем маленькая, папа нес Зака на руках, а мама указала пальцем на тихо лежащего дедушку в черном костюме и белой рубашке, горели свечи, дедушкины волосы кто-то аккуратно причесал, стоявший там же священник сказал маме, что я молодец, похоже, очень
Я отрицательно мотаю головой:
– Нет. Нет, ничего такого не видела. А ты?
Он тоже мотает головой и прикусывает нижнюю губу, я понимаю, что он сейчас расплачется, я только совсем маленькой видела, как мальчики моего возраста плачут, я провожу рукой по его волосам и шепчу ему:
И мы все стоим, наши руки лежат на руке Мартина, мы смотрим, как жизнь уходит из его лица, мы словно стоим и смотрим в бездну, на неизведанный материк, на природную катастрофу такого масштаба, какой никто не мог себе представить прежде, и я думаю, что такие события сближают людей настолько крепко, что эти связи потом не разорвешь, это общая история, которую никто теперь у нас не отнимет –
И тут Пума откашливается и затягивает низким дрожащим голосом:
Слезы катятся по его щекам, рука сжимает шарф.