Ни разу прежде я не видела, чтобы парень моих лет делал нечто подобное, и у меня внутри как будто все сжимается: сердце, легкие, остальные органы, – пока он медленно распевает кричалку, повторяя ее снова и снова, глубоко погрузившись в себя, как будто священник на службе или тот, который в исламе, на минарете, это так красиво, так достойно. Я думаю о маме, о том, как она сидит по вечерам и перебирает на компьютере фотографии для фотоальбома, который так никогда и не доделает, о папе, как он сидит на диване в другом углу комнаты, пялится у себя в телефоне на фотографии, выложенные одной инфлюенсеркой, и кладет телефон экраном вниз, как только я присаживаюсь рядом, но вот оно, то чувство, наконец я понимаю, каким оно может быть.
* * *
Только когда тело становится совсем холодным и застывшим, Пума вспоминает про маму приятеля из его футбольной команды и звонит ей. Через небольшое время она заходит в палату вместе с еще двумя людьми, те другие злятся, и, когда узнают, что мы все время были тут одни с Мартином, вид у них становится совсем измученный.
Мы выходим из больницы, уже вечереет. Мне обязательно надо связаться с мамой и папой, я до чертиков устала от них и от их ругани, может, в какой-то степени поэтому и сбежала сегодня утром от них. Телефон разрядился, а когда мы возвращаемся на станцию, там уже никого нет, народу совсем немного, только маленькие группки печальных людей, в основном стариков, непохоже, что они ждут чего-то определенного. Полицейский беседует с тетенькой, она, кажется, очень взволнована и тычет пальцем в сторону своей машины. Пума кого-то спрашивает, ему отвечают, что движение поездов остановлено из-за неполадок с вагонами, которые долгое время простояли на жаре. Меня накрывает внезапной удушающей волной паники: