Я неосторожно поделилась с ней этим воспоминанием. Отчётливо помню, что она ухватилась за него, как будто только и ждала повода, чтобы переключить своё гневное красноречие на меня, сделать меня живым символом всего, что не так в этом мире, и таким окольным путём добраться наконец до своих настоящих чувств по поводу моей книги.

Такие, как я, сказала финская Домонтович, не имеют морального права писать о советской истории. Такие, как я, не способны понять сути политики большевиков. Мы слепы; мы в упор не видим величия советского эксперимента. Мы бесхребетные оппортунисты, предатели идеалов собственной юности, по первому же зову – по первому же звону серебреников сбежавшие обратно в лоно эксплуататорского класса. Мы сделали всё, чтобы задушить мировую революцию. Мы скормили пролетариату ложь тред-юнионизма и реформизма. Мы десятилетия напролёт коварно, тихой сапой, под маской своей поддельной неподдельной симпатии, клеветали на Советский Союз, выпячивали его болезни роста, выбивали почву из-под ног у прогрессивных сил Запада и в конце концов уничтожили первое в мире государство рабочих и крестьян. И даже теперь, сплясав на его могиле, мы не унимаемся. Мы лезем из кожи вон, чтобы уничтожить и Россию – страну, которая однажды дала миру шанс на другое будущее. Мы строчим антироссийские пасквили, брызжем русофобской слюной в интервью. Мы превозносим до небес марионеточную псевдодемократию, насаженную западным капиталом на тех обломках России, которые им удалось уже прибрать к рукам.

Помню свою закипающую ярость и одновременное предчувствие панической атаки во время этой тирады. Я не была готова выслушивать подобную риторику у себя дома, из чьих бы уст она ни исходила. Моих нервов едва хватает на плевки, которые долетают до меня из телестудий и социальных сетей. Мне стоило невероятных усилий выработать защитный рефлекс на hate mail в своём рабочем ящике, приучить себя удалять, не читая до конца, грязные оскорбления и туманные угрозы.

Госпожа Лайтинен говорит, что наша общая знакомая назвала меня one of the few voices of reason in Italy’s pro-Kremlin echo chamber[32]. Эта характеристика делает мне слишком много чести. Но echo chamber, безусловно, существует. И наш правящий класс, и наши популисты слева и справа, и наши так называемые интеллектуалы массово больны имперской русофилией. Главные симптомы такой русофилии – отрицание субъектности всех постсоветских государств, кроме московского, и умение оправдать любые действия Кремля. Начиная с российской агрессии в Грузии в 2008-м, а особенно после аннексии Крыма и вторжения на восток Украины в 2014-м я считаю своим долгом публично высказываться наперекор этому хору. Реакция все эти годы остаётся предсказуемой.