Свои «воспоминания» из жизни Вернадского Старицький всегда излагает от первого лица. Нередко он сообщает подробности, а порой и целые эпизоды, которых нет в известных мне документах. До сих пор я не замечала в «новых» подробностях или эпизодах очевидных анахронизмов или деталей, которые казались бы откровенно неправдоподобными в свете того, что я знаю о Вернадском.

Время от времени Старицький плавает в датах жизни Вернадского или прямо говорит, что «не помнит» тот или иной эпизод биографии учёного, известный мне. Случается, что он объявляет ошибочными («вздор», «чепуха», «где вы такое вычитали?») те или иные сведения, которые я ему сообщаю. Неизменное раздражение (вплоть до едва скрываемой ярости) вызывает у Старицького чтение воспоминаний о Вернадском, оставленных современниками учёного.

Обширная литература о Вернадском и его научном наследии (прежде всего на русском и украинском языках) вызывает у Старицького смешанные чувства. С одной стороны, он не скрывает, что широкое признание «его» научных заслуг в Украине и в Российской Федерации вызывает у него радость и гордость. В то же время размах «вернадскологии» в этих странах при относительно скромном влиянии работ Вернадского за пределами бывшего СССР вызывает у Старицького не столько чувство, что «на Западе» его «не поняли», сколько подозрение, что в Украине и России его «переоценивают в угоду вненаучным соображениям»: «Носятся со мной, как с писаной торбой, чтобы в национальном пантеоне красовался ещё один “выдающийся учёный”».

Здесь я должна признаться, что при обсуждении научного наследия Вернадского и его мировоззрения мне особенно трудно не «подыгрывать» Старицькому; трудно маркировать или хотя бы держать в уме разницу между Старицьким и Вернадским. С самого начала мы со Старицьким договорились, что я буду обращаться к нему, как если бы он действительно был Вернадским (задавая вопросы во втором лице, не пытаясь «подловить» его на противоречиях и т. п.), но не буду скрывать, что не считаю его Вернадским. Более того, Старицький сам высказывал мнение, что его личность «едва ли вполне тождественна» личности Вернадского и, скорее, является её «слепком», «копией», «воспроизведением» и т. п. Несмотря на всё это, я часто ловлю себя на том, что забываю о своей установке «не видеть» в Старицьком Вернадского.

Так, я неоднократно и страстно убеждала Старицького, что «его» ограниченная известность на Западе – не следствие низкого качества или банальности его работ, но историческая случайность, связанная с историей их публикации, а главное – с неготовностью научного сообщества и духа времени (zeitgeist) к восприятию его идей. Путаясь в языках, я с жаром доказывала Старицькому, что «его» взгляд на Землю как на саморегулирующуюся систему предвосхитил нынешний научный консенсус на десятилетия; многие «его» представления о свойствах и последствиях антропоцена, казавшиеся в своё время проявлением «утопического» и чуть ли не «большевистского» мышления, в последние годы стали общим местом в науках об окружающей среде.