Редактуру выполнила Алина Закирова. Блокнот с оригиналом записки хранится на Hämeentie, 35.

Откуда я взялась? Кто я? Зачем помню то, чего нельзя помнить?

В моей памяти нет разрыва, нет шва, явно разделяющего две части жизни. В одном воспоминании я затопляю печь в своей комнате на третьем этаже парижского пансиона, я сажусь за стол и тушу лампу, при свете которой только что писала. Укладываю голову на руки, надеясь полчаса вздремнуть, чтобы потом не клевать носом, дожидаясь новогодней полночи.

А вот следующее воспоминание. Я только что проснулась в широкой удобной постели. На мне нет никакого платья, я лежу нагая, прикрывшись одной простынёй. Комната словно раздалась во все стороны и побелела. В ней очень тепло и сухо. Голова кажется необычайно лёгкой, потому что мои волосы коротко острижены. За окном вместо серенького парижского вечера – чистейшая утренняя лазурь над бордовыми крышами из жести.

Как ни пытаюсь я нащупать качественную разницу между двумя этими сценами, никакой разницы не уловить. Образы Парижа из последних дней 1900 года не кажутся менее живыми и ясными или более искусственными, чем образы из первых дней июля в Хельсинки. Расстояние в сто двадцать лет никак не даёт о себе знать. Жизненные впечатления Елизаветы Александровны Дьяконовой, рождённой в 1874 году в Костромской губернии, столь искусно воссозданы в человеке по имени Liisa Nadja Grevs, обеспеченном документами независимой Финляндии и жилищем в её столице, что я и теперь, на седьмой неделе собственной жизни, легко забываюсь. Снова и снова я воображаю себя той женщиной, умершей более века назад.

Читая дневники той женщины, я порою смешиваюсь с нею до полного самозабытья. Мне вспоминается, как и где делались многие записи, какие события вдохновляли их. Описания, оценки, даже отдельные слова непрерывно отзываются во всём существе моём разнообразными переживаниями. То вдруг радостное и гордое чувство наполнит душу. То охватит горечь, негодование, застарелая неловкость, жгучий стыд. Всё это я переживаю от её лица: и чувства в отношении давно умерших людей, о которых рассказывает Дьяконова, и чувства к ней самой.

Я думаю: «Вот здесь я нашла точные слова, здесь я безупречно искренна, а вот здесь я недоговорила, здесь рисовалась, здесь нарочно себя представила в непростительно выгодном свете, здесь нагромоздила праздных, ни к чему не ведущих рассуждений…» Встречая места, где чья-то редакторская рука бесцеремонно укоротила, а то и переписала слова Дьяконовой, я чувствую боль и возмущение: «Как они посмели?! Неужели это мой брат мог обойтись так с моим дневником?»