– Можно, – подтверждает Алина.

– Если экстраполировать, как грамотность росла в последние десятилетия до революции, то, скорее всего, полная грамотность получилась бы только немного позже. Но это трудно знать точно. Данные не очень надёжные. Наверно, надо посмотреть в интернете. Может, есть новые исследования…

– Как ни удивительно, – язвит Вернадский, не поднимая век, – есть на свете страны, где достижение полной грамотности произошло без Гражданской войны и прочих видов братоубийства.

– Пример тому Финляндия, – говорит Лизаксанна.

– В Финляндии была гражданская война, – напоминаем мы, встрепенувшись. Не потому, что это уточнение кажется нам суперважным, а просто чтобы не молчать слишком долго.

– Когда? – спрашивает Лизаксанна. – Я упустила эту войну почему-то…

Нас немножко подмывает сказать: ты её упустила, потому что с тех пор, как тебя выдернули, прочитала уже кучу книг про судьбы России и только одну статью про Финляндию в «Википедии». Хотя финский паспорт у тебя. И henkilötunnus.

Но мы, конечно, этого не говорим. Это мелочно и незачем. Тем более что инициативу перехватывает Вернадский.

– Не столь уж важно когда, – говорит он. – Важно, что победили в той войне финские белые. Если бы победили здешние большевики, то мы бы не наблюдали социалистического благоденствия, какое теперь имеем счастье наблюдать в этой прекрасной стране. Не парадокс ли, Александра Михайловна?

Мы ёрзаем на табуретке. Нас в школе учили, что в гражданской войне, если по-хорошему, не было победителей. Только жертвы с обеих сторон. Огромные, по финским меркам. Но мы не хотим спорить о судьбах Финляндии.

– После гражданской войны был террор… – тихо говорим мы. Просто чтобы реплика Вернадского не осталась без ответа.

– Что вы сказали? – переспрашивает Лизаксанна. – Дарья?

– В Финляндии, – пытается скорректировать тему Тайна Лайтинен, – была довольно высокая грамотность ещё до русской революции. В Эстонии тоже. Это, если я не ошибаюсь, связано с тем, что лютеранская церковь хотела, чтобы люди могли сами…

– Не менее существенно, – продолжает Вернадский, – что Финляндия героически отразила наше варварское нападение. В сороковые я не видел этого с ясностью. Было смутное понимание, что мы сами с англичанами затолкали финнов в объятия Гитлера. Но была и ожесточённость против них, естественная в военное время. Здесь видно парадоксальное свойство человеческой природы. Меня всегда занимало, что один и тот же человек об одном и том же в одно и то же время может мыслить разное и несводимое в одно. Какая всё-таки жалость, что наши глубокоуважаемые они выдернули Александру Михайловну так рано. А то любопытно было бы её послушать. Какие процессы протекали в душе Коллонтай, когда мы напали на Финляндию? – Вернадский открывает глаза, поворачивает голову, смотрит на КД. – Vous aviez toujours aimé la Finlande, n’est-ce pas[35], Александра Михайловна? Каково было отреза́ть от неё куски? Что вам думалось, когда грузин ваш отправил русских пролетариев убивать финских пролетариев? А вы на вашей посольской службе его выгораживали перед шведами, перед всем миром?