– …не вы ли сама писали, Александра Михайловна? Притом именно что вы писали, в вашем дневнике. До тысяча девятьсот семнадцатого года. Я нарочно запомнила. «Что такое Россия? – вопрошаете вы в первые дни мировой войны. – Так же, – дескать, – отвратительно, как и шовинизм немцев». Поистине золотые слова. Но достаточно, оказывается, приставить к «России» прилагательное «Советская», «социалистическая» или не знаю ещё какая у вас была Россия, и самый вопиющий шовинизм, самый бесстыдный империализм чудесным образом делается мало что простителен – он объявляется доблестью!..

Лизаксанна на взводе. По её голосу, по её лицу видно, что она готова долго произносить речь о том, что не имеет никакого значения, когда тебя и твою собеседницу настоящие пришельцы воскресили из мёртвых. Но её перебивает очередной раскат грома – такой близкий, что дрожат окна. Лизаксанна вздрагивает и умолкает. Кажется, она реально боится грозы. Она с ужасом глядит поверх нашей головы на небесные хляби, неистово долбящие по стёклам. Мы решаем воспользоваться этой паузой. Мы не хотим больше сдерживать раздражение. Мы хотим пустить раздражение в дело, победить с его помощью свою трусость, разогнать свой удушливый стыд за то, что уже третью неделю прячем от всех листки мёртвого русского.

– Меня тоже сделали! – объявляем мы, почти крича. – Они! Они сделали меня!

Будущего почти не осталось

Будущего почти не осталось

Хельсинки.

17 августа 2020 года, гроза

– Меня тоже сделали! – брякнула Даша в сердцах. – Они! Они сделали меня!

Все уставились на неё. Из глаз Дьяконовой пропал ужас.

– …Что? – переспросила за всех Алина.

– Меня тоже сделали, – повторила Даша, вытаскивая потёртое свидетельство своей «чудесности», которое уже восемнадцатый день таскала в заднем кармане, надеясь на момент истины. – Насколько я понимаю… – Она встала и подошла к Алине, разворачивая на ходу тетрадные листки, покрытые муравьиным почерком. – Вот здесь написано. Твой папа написал.